Глава тридцать седьмая Подземный карцер

Как обычно, несчастье разразилось конкретно тогда, когда мы его совершенно не ожидали. Напротив, мы почему-либо очень веселились в сей день.

Утром нам принесли из ларька продукты: полкило сахара, двести граммов масла и почему-либо несколько огурцов, непонятно каким методом попавших в тюремный ларек. Огурцы были желтоватые, корявые и жутко горьковатые. Хозяйственная Глава тридцать седьмая Подземный карцер Юля, выросшая в столичном городке Царевококшайске, пронесшая через все свои чины и ордена пристрастие к патриархальному хозяйству, загорелась превосходным планом засолки этих 3-х огурцов.

– Ничего забавного! Попросим по щепотке соли и у дневного, и у ночного дежурного. И у завтрашнего утреннего. Кипяточка три денька не брать Глава тридцать седьмая Подземный карцер. Либо брать, но выливать в парашу. И в жбане для кипяточка посолить. Через три денька будут дивные, малосольные…

– Юлька! Тебя нужно в стихах воспевать, добросовестное слово!

– И не мешало бы! А то пишешь непонятно о чем, ан нет чтоб воспеть подругу дней твоих грозных…

Я здесь же приступила к Глава тридцать седьмая Подземный карцер делу.

Нет, мне тебя не воспеть ни хореем, ни ямбом

презренным, Только гекзаметр один будет достоин тебя…

– Пожалуйста, не возражаю!

Пусть же лавины свои вновь прольет на народы Везувий,

Ты на верхушке его все ж посолишь огурцы…

И конкретно тогда, когда мы захлебывались сдерживаемым хохотом, ключ в нашей двери вдруг оборотился. Сердечко сжалось Глава тридцать седьмая Подземный карцер, свернулось клубком. Каждое открытие дверей в неурочное время несло только горе.

– Следуйте за мной, – произнес корпусной, обращаясь ко мне.

Такие случаи уже бывали пару раз за время нашего пребывания тут. Водили «печатать пальцы», другими словами брать дактилоскопические оттиски, водили к зубному. Нет, к зубному по подготовительной заявке Глава тридцать седьмая Подземный карцер… Что все-таки это такое?

Спускаясь с лестницы, слышу тревожное покашливание Юли, несущееся вослед, выражающее тревогу и солидарность. Вот мы миновали 2-ой этаж, 1-ый. Куда же это? Все ниже и ниже? Уже ясно, что ведут не для пустой формальности. В продолжительном спуске чувствуется что-то наизловещее. Сколько же тут подземных Глава тридцать седьмая Подземный карцер этажей?

В конце концов мы останавливаемся в каком-то узком застенке. Передо мной растет кургузая плечистая фигура старшего надзирателя Сатрапюка. У него очень черное смуглое лицо, на котором практически неправдоподобно смотрятся белесые глаза. Гласит он с сильным украинским акцентом.

Осведомившись о моей «хфамилии», он вытаскивает книжку приказов и читает мне Глава тридцать седьмая Подземный карцер приказ начальника кутузки о водворении в нижний карцер сроком на 5 суток «за продолжение контрреволюционной работы в кутузке, выразившейся в написании собственного ИМЯ на стенке уборной».

Провокация очевидная! Никакого ИМЯ я, естественно, не писала, ну и тупо было бы писать. Ведь мы отлично знали, что после каждого нашего выхода Глава тридцать седьмая Подземный карцер оттуда надзиратель, несущий почетную вахту у дверей этого учреждения, должен входить туда и инспектировать, не оставили ли мы там бомбу с динамитом. Не считая того, в его обязанности заходила выдача каждой из нас по листочку газетной бумаги, и он производил это дело гос значимости с лицом значимым и непроницаемым.

Все Глава тридцать седьмая Подземный карцер это проносится в моей голове, и я пробую разъяснить Сатрапюку: нужно быть совершенно глуповатой, чтоб в этих критериях писать чего-нибудть на стенке. Он, не слушая, предлагает мне расписаться в том, что приказ мне объявлен.

– Нет! Не буду подписывать эту ересь, эту ересь! И позже, что это еще Глава тридцать седьмая Подземный карцер за «продолжение контрреволюционной работы в тюрьме»?

Как я произнесла эти слова вслух, мне стало ясно, зачем они написаны. Перед очами сходу появились строки из 22 заповедей майора Вайнштока. Там говорилось, что в случае «продолжения контрреволюционной работы в тюрьме» дело передается в трибунал. Означает, подписав этот приказ, я вроде бы Глава тридцать седьмая Подземный карцер признаю факт и даю материал против себя, чтоб меня опять судили и сейчас уж непременно уничтожили.

– Не подпишу! Это провокация!

– Хорошо. Нэ пышить. Еще поченейше соби зробыти. Давайте роздягайтеся!

– Что-о?

– Роздягайсь, говорю! – перебегает он вдруг на «ты». – У карцере другой одяг, по положению… Заходь давай!

Он наступает на меня, и Глава тридцать седьмая Подземный карцер я оказываюсь в каком-то каменном треугольнике. Ни окна, ни лампочки. Свет падает только из открытой пока двери. Веет могильным холодом. Ясно, что застенок этот не отапливается. На высоте 2-3 вершков от пола прибиты узенькие нары, заменяющие кровать. На их валяются лохмотья, в которые мне надлежит на Глава тридцать седьмая Подземный карцер данный момент переодеться. Это грязный, засаленный клочек солдатской шинели и большие лапти. Самые истинные лапти…

– Не буду…

– Будешь! А то вам к тому же не такие местечки покажем, – сатанеет вдруг Сатрапюк, и, до того как я успеваю опамятоваться, он САМ начинает раздевать меня. Я чувствую, как его лапищи задели моей Глава тридцать седьмая Подземный карцер груди.

– А-а-а!

Неуж-то это я издала таковой одичавший крик? Да, это я. Я сорвалась с петель. Чаша переполнилась. Кричу и бьюсь еще отчаянней, чем в «черном вороне» после суда. Тогда я билась головой о стену, стараясь причинить боль только для себя. На данный момент я обезумела так Глава тридцать седьмая Подземный карцер, что вступаю в стычку с Сатрапюком, который может меня уложить одним махом кулака. Я пускаю в ход ногти и зубы, я ударяю его ногой в животик. При всем этом я выкрикиваю жуткие слова:

– Фашисты! Негодяи! Погодите, и на вас придет денек!

Вдруг я ощущаю секундную, но такую Глава тридцать седьмая Подземный карцер нестерпимую боль, что на какое-то время теряю сознание. Это Сатрапюк выкрутил мне руки и связал их сзади полотенцем. Как через сон вижу, что на помощь к нему подоспела женщина-надзирательница. Она раздевает меня, связанную, до рубахи, вытаскивает даже шпильки из волос. Позже все соединяется, и я проваливаюсь в черную и в Глава тридцать седьмая Подземный карцер то же время пламенную пучину.

Прихожу в себя от мороза. Пальцы на левой ноге закоченели так, что я не ощущаю их. У меня тогда вышло отморожение 2-ой степени всех пальцев левой ноги. И до сего времени каждую зиму нога распухает и болит.

Все тело мучительно ноет. Я Глава тридцать седьмая Подземный карцер лежу на этих низких нарах, прямо на спине, практически нагая, в одной рубахе и накинутой сверху грязной шинелишке. Но руки у меня свободны, не связаны. Это надзирательница, наверное, пожалела, развязала, перед тем как кинуть сюда.

Всматриваюсь в мглу. Ни зги. Лишь бы я не ослепла… Ведь ничего, ничего Глава тридцать седьмая Подземный карцер не вижу. Хоть бы искорку какую-нибудь…

Шаги. Стук солдатских каблуков. Поворот ключа в дверной форточке и… Нет, я не ослепла! Какой ликующий поток света струится из дверного окошечка! Я вижу, вижу его! Сейчас легче будет глядеть в тьму. Ведь я сейчас знаю, что не ослепла.

– Вода!

Кружка грязная, заржавелая, вода подернута Глава тридцать седьмая Подземный карцер каким-то сальным налетом. Я скупо хватаю ее, выпиваю два глотка, а остальной водой умываюсь. Экономично, аккуратненько отмываю руки и лицо, позже вытираюсь верхним краем рубахи. Вот. Сейчас я опять человек, а не грязное затравленное животное.

– Хлеб!

– Не буду!

– Почему?

– В таковой грязищи есть нельзя.

– Доложу начальнику.

Он уходит Глава тридцать седьмая Подземный карцер, но закрывает дверную форточку как-то не так плотно, как было ранее. Сейчас по краю ее ясно улавливается узкая полоса электронного света. Я фиксирую ее взором, и это приносит мне нескончаемое утешение.

Нужно отмечать деньки. Чтоб не соединились в одно деньки и ночи. На данный момент мне желали Глава тридцать седьмая Подземный карцер дать хлеб. Это был 1-ый денек. Я надрываю в одном месте подол рубахи. Всякий раз, когда мне будут предлагать хлеб, я буду делать на рубахе таковой надрыв. Когда их будет 5, меня отсюда выпустят. Каким дворцом мне кажется на данный момент наша камера! Юлька… Неуж-то и с ней Глава тридцать седьмая Подземный карцер расправились так же? У нее и так плеврит…

Спать тут нереально. Мешают холод и крысы. Они шмыгают мимо меня, и я бью их не малым лаптем. Что все-таки делать? Ах, стихи…

Я читаю для себя Пушкина и Блока, Некрасова и Тютчева.

Позже сочиняю (акын реальный, совершенно без карандаша!) стихи Глава тридцать седьмая Подземный карцер «Карцер».

Не режиссерские бредни.

Не грезы Эдгара По.

Слышу, как в шаге последнем

Застыл солдатский сапог.

В опьяненном шакальем азарте.

Как они злы, как низки…

Вот он – подземный карцер!

Камень. Мороз. Ни зги!

Навряд ли сам ад окаянней —

Пить, так, видно, до дна…

Счастье, что в этих скитаньях

Все-же Глава тридцать седьмая Подземный карцер я не одна.

Камень взамен подушки,

Но про ночной Гурзуф

Мне напевает Пушкин,

Кое-где в углу прикорнув.

И для боец незримо

Вдруг перебежал порог

Рыцарь уникальный,

Друг – Александр Блок.

Если незначительно устану —

В склепе несладко заживо —

Вспомним про песнь Гаэтана,

Радость-страданье споем.

Вкупе не так безвыходно

Самое гиблое дно.

Сердечку Глава тридцать седьмая Подземный карцер закон непререкаемый:

Радость-страданье – одно.

Пусть же беснуется, воя,

Вся вурдалачья рать!

Есть у меня вот такое,

Что вы не способен отнять!

Да, этого они отнять не способен. Все отняли: платьице, туфли, гребенку, чулки… Бросили на мороз практически нагую. А вот этого не отнимут. Не в их власти. Мое со мной Глава тридцать седьмая Подземный карцер. И я переживу даже этот карцер.

Глава 30 восьмая Коммунисто итальяно…

На подоле моей рубахи уже четыре надрыва. Уже четырежды мне предлагали хлеб, и четырежды я не приняла его. Я уже незначительно сориентировалась и тут. Различаю звуки, связанные со сдачей дежурства надзирателей, шаги Сатрапюка и его шепот с придыханием Глава тридцать седьмая Подземный карцер. Сообразила, что в этом секторе подвала не меньше 5 таких клеток, как моя.

Потому шаги Коршунидзе-Гадиашвили – начальника кутузки – я сходу различила. Открылась моя дверь. Я оборотилась на собственном ложе к стенке, чтоб не созидать его. Угадываю его верблюжью, ныряющую походку и презрительную гримасу на его физиономии. Секунду мы Глава тридцать седьмая Подземный карцер оба ждем. Он – чтоб я проявила чем-нибудь, что живая, я – чтоб закричал: «Встать!» Но он начинает свою речь с эпическим спокойствием:

– Вам понятно, что в нашей кутузке голодовки запрещены?

Молчу. Я не желала говорить с этим выродком даже там, в камере. Тем паче не скажу ни слова тут Глава тридцать седьмая Подземный карцер.

– Повторяю: понятно ли вам, что в нашей кутузке голодовка расценивается как продолжение контрреволюционной работы?

Кусаю губки в кровь и молчу.

– Вы не подписали приказа и не принимаете хлеба. Это достаточные основания для передачи дела о вашем поведении в кутузке в трибунал. Отдаете ли вы для себя в этом отчет?

Хоть Глава тридцать седьмая Подземный карцер лопни, окаянный, хоть пристрели на данный момент на месте, не вымолвлю ни слова. Что терять-то? Разве в могиле не лучше, чем тут?

Коршунидзе выжидает еще минутку, позже поворачивается на каблуках собственных сапог (по его каждомесячным визитам знаю, как они поблескивают!) и выходит из карцера. Двери опять заперты.

Но Глава тридцать седьмая Подземный карцер вот раскрывается дверная форточка, и я вижу знакомое благодушное лицо Ярославского, колющуюся поросячью щетинку на его розовых щеках.

– Бери, девка, хлеб-то, слышь! А то и впрямь замордуют совсем, – торопливым шепотом произносит он и сразу, прерывая себя самого, захлопывает форточку. Кто-то в коридоре…

Топот многих ног, какое-то Глава тридцать седьмая Подземный карцер шуршанье, как будто протащили что-то по каменному полу, глухие возгласы. И вдруг над всем этим отчаянный дискантовый вопль. Он длительно тянется на одной нотке и в конце концов внезапно обрывается.

Все понятно. Кто-то сопротивляется. А его все-же тащат в карцер. Снова орет. Замолчала. Заткнули рот кляпом.

Лишь Глава тридцать седьмая Подземный карцер бы не сойти с мозга. Все что угодно, только не это. «Не дай мне Бог сойти с мозга. Нет, лучше посох и сума…» А ведь 1-ый признак надвигающегося безумия – это, наверное, конкретно желание вот так завыть на одной нотке. Это нужно преодолеть. Работой мозга. Когда мозг занят Глава тридцать седьмая Подземный карцер делом, он сохраняет равновесие. И я опять читаю назубок и сочиняю сама стихи. Позже повторяю их много раз, чтоб не запамятовать. И приемущественно, чтоб не слышать, не слышать этого клика.

Но он все длится. Пронизывающий, утробный, практически неправдоподобный. Он заполняет все вокруг, делается ощутимым, скользким. По сопоставлению с ним крики роженицы Глава тридцать седьмая Подземный карцер кажутся жизнеутверждающей мелодией. Ведь в кликах роженицы затаена надежда на счастливый финал. А здесь величавое отчаяние.

Меня обхватывает таковой ужас, какого я еще не испытывала с самого начала моих странствий по этой преисподней. Мне кажется – еще секунда, и я начну так же выть, как эта неведомая соседка по карцеру Глава тридцать седьмая Подземный карцер. А тогда уж непременно соскользнешь в безумие.

Но вот однотонный вой начинает перемежаться какими-то выкриками. Слов разобрать не могу. Встаю со собственного ложа и, волоча за собой большие лапти, подползаю к двери, прикладываю к ней ухо. Нужно разобрать, что орет эта злосчастная.

– Ты что? Свалилась, что ль Глава тридцать седьмая Подземный карцер? – раздается из коридора. Ярославский опять приоткрывает на минутку дверную форточку. Вкупе с полосой света в мое подземелье вливаются достаточно ясно произнесенные слова на каком-то зарубежном языке. Уж не Каролла ли это? Нет, на германский не похоже.

У Ярославского расстроенное лицо. Ох, какая это все нелюбимая обуза для мужицкого отпрыска Глава тридцать седьмая Подземный карцер с поросячьей белобрысой щетинкой на щеках! Уверена, что если б он не страшился окаянного Сатрапюка, посодействовал бы и мне, и той, кричащей.

На этот момент Сатрапюка, видно, нет вблизи, так как Ярославский не спешит захлопывать форточку. Он придерживает ее рукою и шепотом бубнит:

– Завтра срок для тебя. Вспять в Глава тридцать седьмая Подземный карцер камеру пойдешь. Перетерпи уж ночку-то. А может, возьмешь хлеб-то, а?

Мне охото поблагодарить его и за эти слова, и в особенности за выражение его лица, но я боюсь спугнуть его какой-либо недопустимой фамильярностью. Но все-же решаюсь шепнуть:

– Чего она так? Жутко слушать…

Ярославский машет рукою.

– Кишка Глава тридцать седьмая Подземный карцер у их больно тонка, у заграничных-то этих! Совсем никакого терпенья нет. Ведь только что посадили, как разоряется. Наши-то, российские, небось все молча. Ты-то вон пяты день досиживаешь, а молчишь ведь…

И в этот момент я ясно различаю доносящиеся откуда-то вкупе с протяжным воем Глава тридцать седьмая Подземный карцер слова «коммунисто итальяно», «коммунисто итальяно…».

Итак вот кто она! Итальянская коммунистка. Наверное, бежала с родины, от Муссолини, так же как бежала от Гитлера Клара, одна из моих бутырских соседок.

Ярославский торопливо захлопывает дверку и строго кашляет. Наверное, Сатрапюк на горизонте. Нет, много шагов. Хлопанье стальных дверей. Это там, у итальянки… Какой Глава тридцать седьмая Подземный карцер странноватый звук! Ж-ж-ж-ж… Что это припоминает? Почему я вспомнила вдруг о цветочных клумбах? Боже мой! Да ведь это шланг! Означает, это не было фантазией Веверса, когда он угрожал мне: «А вот польем вас из шланга ледяной водицей да запрем в карцер…»

Крики становятся Глава тридцать седьмая Подземный карцер маленькими. Она захлебывается. Совершенно ничтожный комариный писк. Снова шланг. Удары. Хлопанье стальной двери. Молчание.

По моим расчетам, это была ночь на 5-ое декабря. Денек Конституции. Не помню, как я провела остаток этой ночи. Но узкий глас итальянки я и сейчас слышу во всей действительности, когда пишу об этом спустя Глава тридцать седьмая Подземный карцер практически четверть века.

Ярославский сменился. Дверь настежь. Еще до этого, чем я различаю, кто стоит в дверцах, я с жестокой ясностью вижу вдруг самое себя, скорчившуюся на этих запятанных оледенелых досках, прикрытую грязной хламидой, растрепанную. Вижу свои посиневшие отмороженные ноги в больших лаптях. Затравленный зверек. Да разве еще можно жить Глава тридцать седьмая Подземный карцер после такового?

Оказывается, можно. В дверцах стоит надзирательница Пышка. На ее щеках и подбородке ямочки. Радостные кудри падают на тюремную форму. От нее одуряюще пахнет клубничным мылом и тройным одеколоном. Она что-то гласит хорошим голосом. Поначалу я воспринимаю ее речь только как мелодию. Человечий глас. Приятный, благожелательный. Разве это еще Глава тридцать седьмая Подземный карцер мыслимо? Позже начинаю различать смысл слов.

– На данный момент в камеру пойдете. Скоро ужин… А завтра в душе помоетесь.

– Как ужин? Я задумывалась, утро…

Она помогает мне снять хламиду и надеть серо-синюю ежовскую форму. Форма кажется мне на данный момент комфортным и прекрасным платьицем. Сходу делается Глава тридцать седьмая Подземный карцер теплее; дрожь, не унимавшаяся все 5 суток, прекращается. Я пробую натянуть чулки, но это мне почему-либо не удается. Чулки кажутся удивительно длинноватыми, и позже, я никак не могу сообразить, с какой стороны их натягивают. Пышка снова услужливо помогает мне.

– Идите…

Выхожу на площадку, на которую выходят двери нескольких Глава тридцать седьмая Подземный карцер карцеров. Около каждой стоит обувь. Всем, означает, надевают в карцере лапти. У администрации не хватает казенных бутс, и поэтому у дверей стоят затрепанные туфли, тапочки. Домашняя обувь. Но что это? Я вижу удивительно роскошные, мелкие, не больше 33-го номера, модельные туфельки на больших каблучках. Она! Это, вне сомнения, ЕЕ туфельки! Передо Глава тридцать седьмая Подземный карцер мной растет образ грациозной малеханькой итальянки, которой могут быть впору такие туфельки. А они… Из шланга…

Меня уже вывели наверх, на ту лестничную клеточку, которую я раз в день прохожу, спускаясь на прогулку во дворик. И вдруг я останавливаюсь в мучительном колебании. Вправо либо влево? Делается жутко… Означает, я все Глава тридцать седьмая Подземный карцер-же тронулась. Ведь каждый денек хожу тут, каждый денек… Три с половиной месяца… Почему же я вдруг забыла дорогу?

– Вправо, – гласит шепотом Пышка, и я пробую повернуть вправо, но вдруг совсем теряю ориентацию и тихо опускаюсь на ступени. Нет, я, означает, все-же не стальная…

Последнее, что Глава тридцать седьмая Подземный карцер стучит у меня в висках, когда я падаю, ныряя в беспамятство, это все тот же пронизывающий вопль:

– Коммунисто итальяно! Коммунисто итальяно!

Глава 30 девятая «На будущий – в Ерусалиме!»

Всему в мире приходит конец. Кончался, кончался все-же и девятьсот окаянный – 30 седьмой. Прошел декабрь, начавшийся для нас карцером, заболеваниями после Глава тридцать седьмая Подземный карцер него. Юлин плеврит резко обострился. Я мучилась отмороженными ногами.

В газетах мы читали на данный момент описание первых выборов на базе новейшей Конституции: нового избирательного закона.

Деньком и ночкой истязала идея: неуж-то наш уход из жизни никем не увиден? Я представляла для себя, как идут на выборы наши, институтские Глава тридцать седьмая Подземный карцер. Неуж-то никто не вспомнит? А редакция? Вобщем, там, наверное, не осталось никого из старенькых.

И даже сейчас, после всего, что уже было с нами, разве мы проголосовали бы за какой-либо другой строй, не считая русского, с которым мы срослись, как с своим сердечком, который для нас Глава тридцать седьмая Подземный карцер так же естествен, как дыхание. Ведь все, что я имела: и тыщи прочитанных книжек, и мемуары о восхитительной молодости, и даже вот эта выносливость, которая на данный момент выручает меня, – ведь это все мне дано ею, Революцией, в которую я вошла ребенком. Как нам было любопытно жить! Как все отлично Глава тридцать седьмая Подземный карцер начиналось! Что все-таки, что все-таки это такое случилось?

– Юлька! Пробудись! А ты не думаешь, что ОН сошел с мозга? А? Мания величия ведь нередко, молвят, сопровождается и манией преследования… Может, ему и взаправду всю ночь мальчишки кровавые в глаза лезут.

Юлька нечленораздельно мычит что-то. И для чего Глава тридцать седьмая Подземный карцер только я разбудила ее? Ведь она так плохо ощущает себя после карцера.

Болезнь не мешает ей, вобщем, готовиться к «встрече» приближающегося Нового года. Она накапливает сахар, откладывая по кусочку из выдаваемых раз в день 2-ух пиленых кусочков. Уже вторую неделю она ревниво бережет граммов 20 масла, оставшихся от 200 граммов, приобретенных в Глава тридцать седьмая Подземный карцер один прекрасный момент (за три месяца) в тюремном ларьке.

– Новый год нужно отметить отлично. Ведь есть примета: как Новый год встретишь, так он весь и пройдет. И ты непременно сочини новогодние стихи.

– Подожди радоваться! Еще, может быть, у их денек Нового года отмечается более торжественно, чем денек первого декабря Глава тридцать седьмая Подземный карцер, годовщина убийства Кирова. Может, для этой цели адаптированы еще больше улучшенные карцеры.

Но Новый год все таки приближался, и мы обе ожидали его с нетерпением. Суеверно казалось, что кошмары, принесенные 30 седьмым, могут раствориться в свежайшем воздухе 30 восьмого.

Как и перед всякой выдающейся датой, тюремный режим приметно усилился Глава тридцать седьмая Подземный карцер. Почаще обыденного щелкал открываемый глазок, почаще раздавался змеиный шепот: «Прекратите дискуссии!» Библиотека почему-либо опять не работала, и книжки, находившиеся у нас уже месяц, были исследованы до тонкостей. Помню, что какой-то из них был все тот же однотомник Некрасова, который Юле не хотелось возвращать.

И снова я Глава тридцать седьмая Подземный карцер задумывалась о том, как раскрывается слово писателя в той ничем не нарушаемой духовной собранности, которая дается кутузкой, в благоговейной готовности как можно поглубже воспринять это слово.

Никогда я не обожала людей так проникновенно, как конкретно в эти месяцы и годы, когда, отгороженная от их каменными стенками, брошенная в королевство нечеловеков Глава тридцать седьмая Подземный карцер, я принимала каждую писательскую строку как радиограмму с дальной планетки Земля, моей родины, моей дальной мамы, где жили и живут братья мои – люди.

Даже самая хрестоматийная строка Некрасова преобразовывалась сейчас в волнующее письмо дальнего друга. Я часами читала Юльке «Рыцарь на час», «Русских женщин». И любопытно, больше всего стучали в Глава тридцать седьмая Подземный карцер сердечко самые внезапные места, мимо которых проходила ранее не останавливаясь. К примеру, «спи, кто может, я спать не могу…». Это ведь о природе. О той лунной морозной ночи, когда поэт «хотел бы плакать на могиле далекой»… Когда-то я заучивала эти стихи в школе, и они сливались для меня Глава тридцать седьмая Подземный карцер тогда с десятками других пейзажных строк, практически не задевая сердца. А на данный момент…

Вот она, в прорези открытой форточки, – эта морозная лунная ночь. Какой бы мороз ни был на улице, мы с Юлей не закрываем форточку. Ведь оттуда струится тоненький ручеек кислорода, оттуда поступает наш бедный паек со стола Глава тридцать седьмая Подземный карцер жизни. Мы ведь не дышим сейчас, а только скупо подбираем крохи кислорода. И вот с ним-то совместно, с этим ручейком, и заходит к нам в камеру некрасовская морозная ночь. И мне кажется, что никто до нас не осознавал всего объема этих слов: «Спи, кто может, я спать не Глава тридцать седьмая Подземный карцер могу…»

Не считая Некрасова в эти предновогодние деньки на нашем прикованном к стенке столике оказался еще томик стихов Сельвинского. И там случаем попались на глаза строки о судьбах еврейского народа, о его стойкости, жизнелюбии. Приводилось древнее новогоднее приветствие: «На будущий – в Ерусалиме».

Под этим заголовком я Глава тридцать седьмая Подземный карцер и сочиняю поздравительные новогодние стихи для Юли.

…И вновь, как седоватые евреи,

Воскликнем, надеждой палимы,

И глас сорвется, слабея:

На будущий – в Ерусалиме!

Тюремные кружки содвинув,

Осушим их, чокнувшись до этого.

Ты смыслишь что-либо в винах?

Нет слаще вина надежды!

Товарищ мой! Будь веселее!

Питаясь перловкой, не манной,

Мы Глава тридцать седьмая Подземный карцер все ж, как седоватые евреи,

В собственный край верим обетованный.

Такая вот уж порода!

Замучены, нищи, гонимы.

Все ж скажем в ночь Нового года:

На будущий – в Ерусалиме!

И вот она пришла, эта новогодняя ночь. 1-ая новогодняя ночь в кутузке. Если б мы знали тогда, что впереди их Глава тридцать седьмая Подземный карцер еще не меньше семнадцати! Навряд ли мы смогли бы, наверное, так терпеливо повстречать ее, если б вдруг на тюремной стенке, как на дисплее телека, вспыхнула хоть одна из сцен грядущей нам в наиблежайшие семнадцать лет жизни. Но, к счастью, будущее было для нас закрыто, и надежда врала нам своим детским лепетом Глава тридцать седьмая Подземный карцер. Вопреки логике, вопреки здравому смыслу мы были убеждены, что «на будущий – в Ерусалиме!».

Мы лежим на собственных тюремных кроватях и стараемся выудить движение времени. Это не до боли просто. Недаром Вера Фигнер именовала свою книжку об одиночной кутузке «Когда часы остановились».

Но в эти пограничные, перевальные минутки, когда Глава тридцать седьмая Подземный карцер уходил в глубь веков этот единственный в собственном роде год, когда наступал новый (а ему мы причисляли роль справедливого судьи!), – в эти минутки мы стали способны отсчитывать шаги времени по многим неуловимым признакам: по ударам собственных сердец, по дыханию надзирателя, заглядывающего в глазок.

Какое-то шестое чувство принудило Глава тридцать седьмая Подземный карцер нас сразу протянуть руки из-под колющихся сероватых одеял и чокнуться жестяными кружками, в каких была заблаговременно заготовлена сладкая вода.

Нам подфартило. Надзиратели не увидели наших нелегальных действий, и мы тихо выпили собственный напиток, закусив его кусочком хлеба, смазанного маслицем. Это было воистину Лукуллово пиршество!

Я торжественно прочитала Юле поздравительные Глава тридцать седьмая Подземный карцер стихи, и мы сладко уснули в мечтах о Новеньком годе. На будущий – в Ерусалиме!


glava-tretya-zolotaya-moya-stolica.html
glava-tridcat-chetvertaya-1-glava.html
glava-tridcat-chetvertaya-5-glava.html