Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни

Мы гласили по 20 часов в день. Охрипли. Настроение было приподнятое. Переполняло гордое сознание, что ты человек, обладающий связной речью, способный к общению с другим человеком.

За куцее время я исследовала до мелких деталей не только лишь актуальный путь самой Юли, да и биографии всех ее родственников до третьего колена.

Я по 6 часов Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни в денек читала ей стихи. Мы повторно поведали друг дружке основательно зачерствевшие бутырские анонсы.

Позже наступила реакция. Мы в один момент замолчали, углубились в себя, в мысли о вариантах финала. Как ни варьируй, а все почаще единственным выходом стала казаться погибель.

Спасение от самой себя приходит совсем внезапно. Вдруг Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни раскрывается дверная форточка, и в нее просовывается какая-то папка, схожая на потрясающий журнальчик. Прямо за папкой – белобрысая голова надзирателя, прозванного Ярославский. Доброта на данный момент берет в нем верх над каждодневной муштрой. Его лицо расплывается в ухмылке, и он веселым голосом произносит одно магическое слово Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни:

– Каталог!

Это был предметный урок на тему о том, как никогда нельзя терять надежду. Мы уже издавна сделали вывод, что библиотека будет «инвентаризироваться» все 10 лет, но вот… Да, это был каталог. И хороший. Богатая библиотека, красивый выбор книжек.

Это был конец одиночества. Завтра в это время ко мне придут Толстой и Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни Блок, Стендаль и Бальзак. А я задумывалась о погибели, глуповатая!

Торопясь и ошибаясь, выписываем номера хотимых книжек. Завтра нам принесут их по две на каждую. Вот счастье-то, что я не одна больше! Одной дали бы только две книжки, а так – четыре. Это уже паек, на котором можно существовать Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни.

Должно быть, мы так и светимся счастьем, так как Ярославский совсем не выдерживает. Воровато оглядываясь на обе стороны, он обнажает в широкой ухмылке неровные, но очень белоснежные зубы и ободряюще кивает головой:

– Завтра…

И это завтра пришло. Я держу в руках четыре книжки и изнываю от алчности, не способен решить Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни, какую из их мне наименее жаль дать на данный момент Юле. Она благодушно предоставила мне выбор. С чего же начну? «Воскресение»! Естественно, с него! Юльке, поразмыслив, отдаю «Избранное» Некрасова. Она сходу начинает издавать изумленные восклицания:

– Всю жизнь считала, что декабристки – непревзойденные мученицы. А меж иным: «покоен, прочен и легок Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни на чудо слаженный возок»… Попробовали бы они в столыпинском вагоне…

Но говорить уже некогда. Нужно читать. И я вгрызаюсь в потрепанный толстовский томик.

В семье меня всегда считали страстной и неуемной пожирательницей книжек. Но по-настоящему открылся передо мной внутренний смысл читаемого только тут, в этом каменном гробу Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни.

Все, что я читала до этой камеры, было, оказывается, скольжением по поверхности, развитием души вширь, но не вглубь. И после выхода из кутузки я снова уже не искусна больше читать так, как читала в Ярославской одиночной. Конкретно там я поновой открыла себе Достоевского, Тютчева, Пастернака и многих других.

Там же Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни я тривиально исследовала в первый раз историю философии, радиво проработав несколько томов. Как ни феноминально, но в тюремной библиотеке можно было свободно получать многие книжки, издавна изъятые из обыденных библиотек.

Нет ничего проще, чем разъяснить глубочайшее воздействие книжки на одиночника отсутствием наружных воспоминаний. Нет, не только лишь это Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни. У человека, изолированного от обыденности, от «жизни мышьей беготни», создается какая-то духовная просветленность. Ведь, сидя в одиночке, ты не гонишься за фантомом актуальных фурроров, не лицемеришь, не дипломатничаешь, не идешь на компромиссы с совестью. Ты вся углублена в высочайшие трудности людского бытия и подходишь к ним очищенная страданием Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни.

И если даже лагерь, с его животной оголенной борьбой за существование, сохранил незапятнанными тыщи душ наших товарищей, то что гласить об одиночной кутузке. Ее облагораживающее действие непременно. Естественно, если она продолжается не в особенности длительно, если она еще не успевает повредить базы личности.

Сколько раз в лагере Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни я с нежностью вспоминала свою ужасную ярославскую одиночку! Так как хоть существование мое в ней было мучительно, но никогда и нигде, ни ранее, ни позже не раскрывались так наилучшие стороны моей личности, как там. Точно, в течение этих 2-ух лет я была куда добрее, умнее и тоньше, чем во всей моей Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни остальной жизни.

Даже каждодневное ухудшение режима в кутузке не могло погасить веселого возбуждения, вызванного открытием библиотеки. Лишь бы не закрыли снова. И мы стоически выдержали такую акцию, как переодевание в тюремную форму, в так именуемые «ежовские костюмчики».

Все наши собственные вещи, находившиеся в камере, у нас отобрали Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни, и нам выдали серовато-бурые сатиновые юбки и кофточки, с карими продольными и поперечными полосами, изготовленными в стиле бубнового туза, негнущиеся, увенчанные такими же полосами бушлаты. Только шапок у их не хватило, и у меня остался цветистый платочек нашей няни Фимы. Башмак казенных тоже не хватало, и я продолжала ходить в домашних Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни стоптанных бардовых тапочках. Эти тапочки и платок были сейчас единственными светлыми пятнышками посреди всего окружавшего нас.

– Отходили в дамском… – глумливо бросил корпусной, по прозвищу Сатрапюк, уминая в мешки наши отличные домашние пальто.

В 1-ые минутки мы отнеслись к этой процедуре катастрофически. Как-никак, а перевоплотиться в чучело Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни – это чего-нибудь да стоит для тридцатилетней дамы, даже если ее никто не лицезреет. Но позже отвлеклись задачей – как сохранить бюстгальтеры, хоть по одному. В казенное бельевое обмундирование входили только грубые бязевые рубахи и брюки. Лифчиков не полагалось. А ходить распустехой было жутко оскорбительно.

Любая из нас с цирковой ловкостью упрятала Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни по одному бюстгальтеру и пронесла его через бессчетные обыски, проводившиеся в этой кутузке два раза каждый месяц. Бюстгальтеры эти мы стирали над парашей и штопали рыбьей костью, вынутой из вечерней похлебки. Их нужно бы сохранить как воспоминание о несокрушимости «эвиг вайблихе». Мой потерялся позже в лагере во время бессчетных Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни шагов.

Через неделю после первой выдачи книжек у нас обеих разболелись глаза. Ведь деньком в камере было практически мрачно: северная сторона, высокий древесный щит без трещинок и темный бордюр из большущих ворон на нем. Стало ясно, что если продолжать читать по восемь-девять часов раз в Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни день при таком освещении, то можно ослепнуть. Было надо как-то приспособляться. И мы приспособились.

Хотя начальство кутузки бережно меняло наших коридорных надзирателей, чтоб мы не привыкали к ним и чтоб меж нами на завязывалось человечьих отношений, но все-же временами те же дежурные ворачивались на наш этаж, и нам Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни удалось разобраться в их. Каждый имел свое прозвище и свою оценку.

В те деньки, когда по коридору вышагивал Сатрапюк либо неслышными шажками подкрадывался к глазку Вурм – мерзкий узкогубый прыщавый тип, – мы соблюдали режим совершенно. Но когда возникал Ярославский, либо Святой Жора, либо миловидная кругленькая Пышка, мы меняли порядок суток.

Научившись спать Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни сидя, мы садились вполоборота к глазку в таких позах, что нас можно было принять за читающих. Раскрытые книжки лежали пред нами, но мы безмятежно спали сидя.

Зато ночкой, когда ослепительная электронная лампа заливала камеру светом, мы научились так класть книжку под одеяло, что можно было неприметно читать чуть Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни не до рассвета. Естественно, глаза при всем этом тоже мучались от ненормальной позы, от недосыпания. Но все-же это было каким-то выходом. Нам длительно удавалось так дурачить дежурных. Только время от времени раскрывалась дверная форточка и раздавался глас надзирателя:

– 1-ое место, скажите второму месту, чтоб ОНО не запиралось с Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни головой.

Это означало, что ОНО, другими словами Юлька, очень натянула над собой одеяло.

Так и текли эти темные сонные деньки и светлые ночи, с мучительно слепящим светом лампы, с подпольным чтением. Так и шло время в физических и духовных муках, в просветленном общении с книжками, в смене надежд и Глава тридцать пятая Светлые ночи и черные дни отчаяния.

Небо над прогулочными камерами становилось все серее. Чайки стали залетать пореже. Вороны на оконном щите усаживались более плотно. Наступила осень.


glava-tretya-tvorit-dlya-naroda-vo-imya.html
glava-tretya-v-kotoroj-terchi-rasskazivaet-o-sluchivshemsya-a-potom-vstaet-vopros-chto-zhe-teper-delat.html
glava-tretya-vsamoj-glubine-antresolej-pryatalis-dva-starih-kartonnih-yashika-zdes-siro-i-ne-ochen-uyutno-kazhdij.html