Глава тридцать четвертая 5 глава

Мама все корила Любку на чем свет стоит, но дочь показала ей четыре огромные банки спирта, которые она успела ночкой стащить с машины. И мама, хоть и была обычная дама, сообразила, что Любка поступила с каким-то своим расчетом.

Глава 30 девятая

"Земляки! Краснодонцы! Шахтеры! Колхозники!

Всё брешут немцы! Москва была, есть и Глава тридцать четвертая 5 глава будет наша! Гитлер лжет о конце войны. Война только разгорается. Красноватая Армия еще возвратится в Донбасс.

Гитлер гонит нас в Германию, чтоб мы на его заводах стали убийцами собственных отцов, мужей, отпрыской, дочерей.

Не ездите в Германию, если желаете в скором времени на собственной родной земле, у Глава тридцать четвертая 5 глава себя дома обнять супруга, отпрыска, брата!

Немцы истязают нас, терзают, убивают наилучших людей, чтоб запугать нас, поставить на колени.

Лупите окаянных оккупантов! Лучше погибель в борьбе, чем жизнь в неволе!

Родина в угрозы. Но у нее хватит сил, чтоб разгромить неприятеля. "Юная гвардия" будет говорить в собственных листовках всю правду, какой Глава тридцать четвертая 5 глава бы она горьковатой ни была для Рф. Правда одолеет!

Читайте, прячьте наши листовки, передавайте их содержание из дома в дом, из поселка в поселок.

Погибель германским захватчикам!

"Юная гвардия".

Откуда появился он, этот небольшой листок, вырванный из школьной тетради, на краю кишащей людьми базарной площади, на щите Глава тридцать четвертая 5 глава, где в былые времена вывешивалась с обеих сторон районная газета "Социалистическая родина", а сейчас висят германские плакаты в две краски, желтоватую и черную?

Люди из сел и станиц еще с рассвета сходились на рынок к воскресному деньку - с кошелками, кулями; другая дама принесла, может быть, только 1-го куренка, закрученого в тряпку, а Глава тридцать четвертая 5 глава у кого богато уродило овощей либо осталась мука с прошедшего урожая, тот привез свое добро на тачке. Волов уже не стало и в помине - всех забрал германец, а что уж гласить о лошадях!

А эти тачки, - памятны они будут народу на многие годы! Это тачки не Глава тридцать четвертая 5 глава того фасона, чтоб возить глину, на одном колесе, а тачки для разной клади, на 2-ух больших колесах, - их толкают впереди себя, взявшись руками за поперечину. Тыщи, тыщи людей прошли с ними через весь Донбасс, из конца в конец, и в зной и пыль, и в дождик и грязь, и в Глава тридцать четвертая 5 глава мороз и в снег, да почаще, чем с хорошем на рынок, - находить для себя кров либо могилу.

Еще с рассвета люди из ближних сел несли на рынок овощи, хлеб, птицу, фрукты, мед. А городской народ вынес спозаранку - кто шапку, кто хустку, кто спидницу, кто чеботы, а не то гвозди либо топор Глава тридцать четвертая 5 глава, либо соль, либо завалящего ситчику, а может быть, даже мадаполаму либо древнего покроя платьице с узорами из бабушкиного заповедного сундука.

Редкостного смельчака, либо болвана, либо просто подлого человека ведет в такое время на рынок нажива, - в такое время гонят человека на рынок неудача да нужда. Германские марки прогуливаются сейчас Глава тридцать четвертая 5 глава по украинской земле, да кто их знает, истинные ли они, и удержатся ли те марки, ну и, откровенно сказать, кто же их имеет? Нет уж, лучше древний дедовский метод, - сколько раз выручал он в лихую годину: я - для тебя, а ты - мне... И с самого ранешнего Глава тридцать четвертая 5 глава утра кишат люди на рынке, тыщи раз оборачиваясь один вокруг другого.

И все люди лицезрели: стоял для себя щит на краю рынка, стоял, как много лет попорядку. И, как все последние недели, висели на нем германские плакаты. И вдруг на одном из их, как раз на том самом, где Глава тридцать четвертая 5 глава веером расположились фото, изображавшие парад германских войск в Москве, германских офицеров, купающихся в Неве - у Петропавловской крепости, германских офицеров под руку с нашими дивчатами на набережной Сталинграда, - как раз на этом плакате появился белоснежный листок, аккуратненько исписанный чернилами, разведенными на хим карандаше.

Полюбопытничал поначалу один человек, позже подошли еще Глава тридцать четвертая 5 глава двое, и еще, и еще, и вот уже кучка народу, больше дам, стариков, подростков, собралась у щита, и все просовывают головы, чтоб прочитать листок. А кто же пройдет мимо кучки народа, устремившего взгляды на исписанный листок белоснежной бумаги, да еще на рынке!

Огромная масса клубилась около щита с листком. Фронтальные Глава тридцать четвертая 5 глава стояли молчком, но не отходили, неодолимая сила понуждала их опять и опять перечитывать этот листок. А задние, пытаясь протолкнуться к листку, шумели, сердились, спрашивали, что там написано. И, хотя никто не отвечал и пробиться нельзя было, огромная и все возрастающая масса уже знала, о чем гласит этот небольшой листок, вырванный Глава тридцать четвертая 5 глава из школьной тетради: "Неправда, что германские войска идут парадом по Красноватой площади! Неправда, что германские офицеры купаются у Петропавловской крепости! Неправда, что они гуляют с нашими девицами по сталинградским улицам! Неправда, что нет больше на свете Красноватой Армии, а фронт держат монголы, нанятые британцами!" Все это - неправда. Правда в Глава тридцать четвертая 5 глава том, что в городке остались свои люди, понимающие правду, и они бесстрашно молвят эту единственную правду народу.

Человек с повязкой "полицая", несусветно длиннющий, в клетчатых брюках, заправленных в яловичные сапоги, и в таком же клетчатом пиджаке, из-под которого свисала томная кобура с желтоватым шнуром, вошел в массу, возвышаясь Глава тридцать четвертая 5 глава над ней узенькой головой в старомодном картузе. Люди, оглядываясь, узнавали Игната Фомина и расступались перед ним с моментальным выражением испуга либо заискивания.

Сережка Тюленин, насунув кепку на брови и прячась за людей, чтоб Фомин не вызнал его, выискал очами в массе Васю Пирожка. Обнаружив его, он подмигнул в Глава тридцать четвертая 5 глава сторону Фомина. Но Пирожок отлично знал, что от него требуется, - он уже проталкивался за Фоминым к щиту.

Невзирая на то что Пирожка и Ковалева выгнали из милиции, у их сохранились добрые дела со всеми полицейскими, совсем не считавшими поступок Пирожка и Ковалева таким уж предосудительным. Фомин обернулся, вызнал Пирожка Глава тридцать четвертая 5 глава и ничего не произнес ему. Они вкупе добрались к этому листку, Фомин попробовал соскоблить его ногтем, но листок крепко прилип к германскому плакату и не отставал. Фомин проковырял дырку в плакате и выдрал листок совместно с кусочком плаката и, скомкав, засунул в кармашек пиджака.

- Чего собрались? Чего не Глава тридцать четвертая 5 глава лицезрели? Марш отсюда! - зашипел он, обернув на массу желтоватое лицо скопца, и мелкие серенькие глазки его вылезли из окружавших их бессчетных складок кожи.

Пирожок, скользя и виясь вокруг Фомина, как темный змий, выкрикивал мальчишеским голосом:

- Слыхали?.. Расходись, господа, лучше будет!

Фомин, расставив длинноватые руки, навис над массой. Пирожок на мгновение Глава тридцать четвертая 5 глава точно прилип к нему. Масса раздались и начала разбегаться. Пирожок выбежал вперед.

Фомин темно шел по рынку в томных яловичных сапогах. Люд, забросив свои торговые дела, глядел ему в спину с выражением - кто испуга, кто удивления, а кто злорадства: на спине Фомина к его клетчатому пиджаку был прикреплен листок Глава тридцать четвертая 5 глава, на котором большенными печатными знаками было выведено:

"Ты продаешь наших людей германцам за кусочек колбасы, за глоток водки и за пачку махорки. А заплатишь собственной подлой жизнью. Берегись!"

Никто не приостановил Фомина, и он с этим наизловещим предупреждением на спине проследовал через весь рынок в полицию.

Светлая курчавая голова Сережки Глава тридцать четвертая 5 глава и темная головка Пирожка то появлялись, то исчезали в базарной массе там, тут, двигаясь посреди крутящихся тел, как кометы по своим непонятным орбитам. Они не одни: вдруг вынырнет на каком-нибудь извороте русая головка Тоси Мащенко, тихой, робко одетой девицы с умненькими глазками. А если тут головка Тоси Глава тридцать четвертая 5 глава Мащенко - означает, отыскивай вблизи ее спутника, белоснежную голову Степы Сафонова. Светлые пронзительные глаза Сережки скрещиваются в массе с темными бархатными очами Витьки Лукьянченко, - скрестятся и разойдутся. И длительно кружит вокруг ларьков и столиков Валя Борц со своими светло-русыми золотистыми косами; в руках у нее плетенка, прикрытая жестоким рушником Глава тридцать четвертая 5 глава, а что она реализует и что покупает, этого не лицезреет никто.

И люди находят листовки у себя в кошелке, в пустом мешке, а то и прямо на прилавке под сладким вилком капусты либо под арбузом, серо-желтым, зеленым либо как будто расписанным иероглифами, - время от времени это даже не листовка Глава тридцать четвертая 5 глава, а просто узенькая полоса бумаги, на которой выведено печатными знаками чего-нибудть такое:

"Долой гитлеровских двести граммов, да здравствует русский килограмм!"

И дрогнет сердечко у человека.

Сережка в который уже раз обогнул ряды столиков и вынырнул на толкучке, где продавали с рук, и вдруг лицом к лицу столкнулся с Глава тридцать четвертая 5 глава доктором городской поликлиники Натальей Алексеевной. Она стояла, в запылившихся спортивных тапочках, в ряду других дам, держа в пухлых детских руках мелкие дамские туфли, значительно поношенные. Она смутилась, узнав Сережку.

- Здрасти! - произнес он, тоже растерявшись, и стянул с головы кепку.

В очах Натальи Алексеевны одномоментно появилось то самое, знакомое Глава тридцать четвертая 5 глава ему, прямое, бесчеловечное, практическое выражение, - она ловким движением собственных пухлых ручек завернула туфли и произнесла:

- Прекрасно. Ты мне очень нужен.

Сережка и Валя должны были вкупе перейти с рынка в район биржи труда, откуда сейчас выступала на Верхнедуванную 1-ая партия молодежи, угоняемой в Германию. И вдруг Валя увидела, как Сережка Глава тридцать четвертая 5 глава и какая-то кругленькая издалече казалось - девченка с женской прической вышли из базарной толпы к мазанкам Ли Фан-чи и скрылись за мазанками. Гордость не позволила Вале пойти следом. Полная верхняя губа ее чуток дрогнула, в очах появилось прохладное выражение. И Валя со собственной плетенкой, где осталось еще Глава тридцать четвертая 5 глава под картофелем несколько листовок, нужных на новеньком месте, горделивой походкой пошла к бирже труда.

Площадка на холмике перед белоснежным одноэтажным зданием биржи была оцеплена германскими бойцами. Юные люди, которые должны были сейчас покинуть родной город, мамы, отцы, родственники с узлами и чемоданами и просто любознательные толпились перед оцеплением по склонам холмика Глава тридцать четвертая 5 глава. Все ближайшее время стояли облачные, сероватые деньки. Поднявшийся утром ветер, со лютым однообразием гнавший по небу черные тучи, не давал пролиться дождику. Ветер трепал разноцветные платьица дам и женщин на склонах холмика и катил по дороге мимо построек районного исполкома и "обезумевшего барина" томные валы пыли Глава тридцать четвертая 5 глава.

Мрачное воспоминание производила эта масса дам, женщин, подростков, недвижная, неразговорчивая, закаменевшая в собственном горе. Если и заговорят в каком-нибудь месте, то вполголоса либо шепотом, даже рыдать звучно страшатся: другая мама только смахнет слезы рукою, а дочка вдруг уткнет глаза в платочек.

Валя тормознула с края толпы, на склоне Глава тридцать четвертая 5 глава холмика, откуда ей видны были район шахты No 1-бис и часть жд ветки.

Всё новые люди подходили с различных концов городка. Ребята, разбрасывавшие листовки по рынку, тоже практически все перешли сюда. Вдруг Валя увидела Сережку, - он шел по жд насыпи, нагнув голову, чтоб ветром не сдуло кепку. Некое время его не Глава тридцать четвертая 5 глава было видно, позже он появился из-за округлости холмика, - он шел без дороги, окидывая взором массу, и еще издалека увидел Валю. Верхняя полная колоритная губа ее самолюбиво дрогнула.

Валя не смотрела на него и ни о чем же не спрашивала.

- Наталья Алексеевна... - тихо произнес он, осознав, что Глава тридцать четвертая 5 глава Валя сердится.

Он склонился к ее уху и шепнул:

- Целая группа ребят в поселке Краснодон... Просто сами собой... Скажи Олегу...

Валя была связной от штаба. Она кивнула головой. В это время они узрели идущую по дороге со стороны "Восьмидомиков" Ульяну Громову и с ней незнакомую даму в берете и в пальто. Уля Глава тридцать четвертая 5 глава и эта женщина, преодолевая сопротивление ветра и отворачивая лица от пыли, несли вдвоем чемодан.

- Если придется туда пойти, ты согласна? - опять прошептал Сережка.

Валя кивнула головой.

Обер-лейтенант Шприк, директор биржи, сообразил в конце концов, что юные люди так и будут стоять за оцеплением со своими родными Глава тридцать четвертая 5 глава, если их не поторопить. Он вышел на крыльцо, гладко выбритый и уже не в кожаных трусах, как он прогуливался в горячие деньки у себя на бирже и по улицам, а в полной форме, вышел в сопровождении писаря и кликнул, чтоб отъезжающие получали документы. Писарь повторил это по-украински.

Германские Глава тридцать четвертая 5 глава бойцы не пускали родных и провожающих за оцепление. Началось прощание. Мамы и дочери, уже не сдерживая себя, зарыдали в глас. Ребята крепились, но жутко было глядеть на их лица, когда мамы, бабки, сестры бились у их на груди и престарелые отцы, 10-ки лет проведшие под землей и не раз видевшие погибель Глава тридцать четвертая 5 глава лицом к лицу, потупившись, смахивали слезы с усов.

- Пора... - сердито произнес Сережка, стараясь не показать Вале собственного волнения.

Она, чуть сдерживаясь, чтоб не расплакаться, не слыша его, механично двинулась через массу к бирже. Так же механично она доставала из-под картофеля сложенный в четыре раза листок и совала его Глава тридцать четвертая 5 глава кому-нибудь в кармашек пальто либо тужурки либо просто под ручку чемодана либо веревку плетенки.

У самого оцепления неожиданный поток людей, в панике хлынувших от биржи, оттеснил Валю. Посреди провожающих много было подростков, женщин, юных дам, и кто-то из их, провожая сестру либо брата, случаем попал за Глава тридцать четвертая 5 глава оцепление и уже не мог выйти оттуда. Это так развеселило германских боец, что они стали хватать за руки первых попавшихся ребят и женщин и втаскивать их за оцепление. Поднялись клики, мольбы, плач. Какая-то дама забилась в истерике. Молодежь в страхе хлынула от оцепления.

Сережка, вынырнувший непонятно откуда, с выражением Глава тридцать четвертая 5 глава мучения и гнева на лице за руку вынул Валю из толпы прямо на Нину Иванцову.

- Слава богу... А то эти ироды... - Нина схватила обоих за руки своими большими женственными смуглыми руками. - Сейчас в 5 у Кашука... Предупреди Земнухова и Стаховича, - прошептала она Вале. - Ульяну не лицезрели? И побежала разыскивать Глава тридцать четвертая 5 глава Улю: Нина, как и Валя, была связной от штаба.

А Валя и Сережка еще постояли некое время друг около друга, - им очень не хотелось расставаться. У Сережки было такое лицо, точно он вот-вот произнесет что-то очень принципиальное, но он так ничего и не произнес.

- Я побегу, - мягко произнесла Глава тридцать четвертая 5 глава Валя.

Все-же она постояла еще некое время, позже улыбнулась Сережке, обернулась, застыдилась и побежала с холмика со собственной плетенкой, мелькая крепкими загорелыми ногами.

Уля стояла около самого оцепления, дожидаясь, пока Валя Филатова выйдет из строения биржи. Германский боец, пропустивший Валю с чемоданом, схватил было и Улю Глава тридцать четвертая 5 глава за руку, но она расслабленно и холодно посмотрела на него. На мгновение глаза их повстречались, и в очах бойца мелькнуло подобие людского выражения. Он отпустил Улю, отвернулся и вдруг злостно заорал на белокурую молоденькую даму с непокрытой головой, не отпускавшую от себя отпрыска, ребенка лет шестнадцати. В конце концов дама Глава тридцать четвертая 5 глава оторвалась от отпрыска, и выяснилось, что угоняют не его, а ее: ребенок, плача, как ребенок, смотрел, как она с узелком в руке вошла в здание биржи, в последний раз улыбнувшись отпрыску с порога.

Всю ночь Уля и Валя просидели, обнявшись, в малеханькой, увенчанной осенними цветами горенке на квартире Глава тридцать четвертая 5 глава Филатовых. Старая Валина мать то подходила и гладила по головке и целовала их обеих, то перебирала вещички в Валином чемодане, то тихо-тихо посиживала в углу на креслице: с уходом Вали она оставалась совершенно одна.

Валя, обессилевшая от слез и тоже притихшая, время от времени чуток содрогалась в объятиях Ули Глава тридцать четвертая 5 глава. А Уля с страшным сознанием неизбежности того, что должно было произойти, размягченная и повзрослевшая, с чувством сразу детским и материнским, молчком все гладила и гладила русую Валину головку.

При свете коптилки в черной горенке только и видны были их лица и руки - 2-ух женщин и старой мамы.

Если Глава тридцать четвертая 5 глава б никогда этого не созидать! Этого прощания Вали и ее матери, этого нескончаемого пути с чемоданом под свистящим ветром, этого последнего объятия перед цепью германских боец!

Но все это было, было... Все это еще продолжается... С лицом, полным темной силы, Уля стояла у самой цепи германских боец, не отводя Глава тридцать четвертая 5 глава глаз от двери биржи.

Юноши, девицы, юные дамы, проходившие за оцепление, по приказу толстого ефрейтора оставляли на площадке около стенки свои узлы и чемоданы, гласили, что вещи будут доставлены машиной, - и входили в помещение. Немчинова под наблюдением обер-лейтенанта выдавала им на руки карточку, единственный документ, который на всем Глава тридцать четвертая 5 глава пути следования удостоверял их личность для хоть какого представителя германской власти. На карточке не было ни имени, ни фамилии ее обладателя, а только номер и заглавие городка. С этой карточкой они выходили из помещения, и ефрейтор ставил их на свое место в шеренгах повдоль площади.

Вот вышла и Глава тридцать четвертая 5 глава Валя Филатова, выискала очами подругу и сделала пару шажков к ней, но ефрейтор на ходу перехватил ее рукою и подтолкнул к строящимся шеренгам. Валя попала в третью либо четвертую шеренгу, в далекий конец, и подруги больше не могли созидать друг дружку.

Горе этой невообразимой разлуки отдало людям право на проявление любви. Дамы Глава тридцать четвертая 5 глава в массе пробовали прорваться через кордон, выкрикивали последние слова прощания либо совета детям. А юные люди в шеренгах, в большинстве девицы, уже как будто принадлежали к другому миру: они отвечали вполголоса либо просто взмахом платочка, либо молчком, с бегущими по лицу слезами, смотрели и смотрели на дорогие Глава тридцать четвертая 5 глава лица.

Но вот обер-лейтенант Шприк вышел из помещения с огромным желтоватым пакетом в руке. Масса притихла. Все взгляды обратились на него.

- Still gestanden! [Смирно! (нем.)] - скомандовал обер-лейтенант.

- Still gestanden! - повторил толстый ефрейтор страшным голосом.

В колонне все замерло. Обер-лейтенант Шприк шел перед первой шеренгой и, тыкая плотным Глава тридцать четвертая 5 глава пальцев в каждого фронтального из стоящей друг дружке в затылок четверки, перечел всех. В колонне было выше двухсотен человек.

Обер-лейтенант передал пакет толстому ефрейтору и махнул рукою. Группа боец кинулась расчищать дорогу, запруженную массой. Колонна по команде ефрейтора оборотилась, заколыхалась и медлительно, как будто нехотя, тронулась по Глава тридцать четвертая 5 глава дороге в сопровождении конвойных, с толстым ефрейтором впереди.

Масса, оттесняемая бойцами, хлынула по обеим сторонам колонны, и прямо за нею плач, крики и клики соединились в один протяжный стон, разносимый ветром.

Уля, на ходу приподымаясь на цыпочках, все пробовала разыскать Валю в колонне и в конце концов увидела ее.

Валя, с Глава тридцать четвертая 5 глава обширно открытыми очами, опиралась по сторонам колонны, ища подругу, и в очах Вали было выражение муки оттого, что в последнюю минутку она не могла узреть Улю.

- Я тут, Валечка, я тут, с тобой!.. - орала Уля, оттесняемая массой.

Но Валя не лицезрела и не слышала ее и все Глава тридцать четвертая 5 глава оглядывалась с этим мучительным выражением.

Уля, все более оттесняемая от колонны, пару раз еще увидела Валино лицо, позже колонна за зданием "обезумевшего барина" спустилась ко второму переезду, и Вали не стало видно.

- Ульяна! - произнесла Нина Иванцова, в один момент появившаяся перед Улей. - Я тебя ищу. Сейчас в 5 у Кашука... Любка Глава тридцать четвертая 5 глава приехала...

Уля, не слыша, молчком смотрела на Нину темными, ужасными очами.

Глава сороковая

Олег, чуток побледнев, вытащил из внутреннего кармашка пиджака записную книгу и, сконцентрированно листая ее, присел к столу, на котором стояли бутылка с водкой, кружки и тарелки без всякой закуски, и все, смолкнув, с суровыми лицами Глава тридцать четвертая 5 глава, тоже присели: кто к столу, кто на диванчик. Все молчком смотрели на Олега.

Еще вчера они были просто школьные товарищи, беззаботные и озорные, и вот с того денька, как они дали клятву, любой из их как будто простился с собой прежним. Они как будто порвали прежнюю безответственную дружественную связь, чтоб Глава тридцать четвертая 5 глава вступить в новейшую, более высшую связь - дружбы по общности мысли, дружбы по организации, дружбы на крови, которую каждый поклялся пролить во имя освобождения родной земли.

Большая комната в квартире Кошевых, такая же, как во всех стандартных домах, с некрашеными подоконниками, обложенными дозревающими помидорами, с ореховым диванчиком, на котором стелили Олегу, с Глава тридцать четвертая 5 глава кроватью Лены Николаевны со обилием взбитых подушек, покрытых узорчатый накидкой, - эта комната еще напоминала им беззаботную жизнь под родительским кровом и в то же время была уже нелегальной квартирой.

И Олег был уже не Олег, а Кашук: это была фамилия отчима, в юности достаточно известного на Глава тридцать четвертая 5 глава Украине партизана, а в последний год перед гибелью заведующего земляным отделом в Каневе. Олег взял для себя как кличку его фамилию; с ней у него связаны были 1-ые геройские представления о партизанской борьбе и все то мужественное воспитание - с работой на поле, охотой, лошадьми, челнами на Днепре, - которое отдал Глава тридцать четвертая 5 глава ему отчим.

Он открыл страницу, где условными обозначениями было у него все записано, и предоставил слово Любе Шевцовой.

Любка поднялась с дивана и прищурилась. Ей представился весь ее путь, полный таких неописуемых проблем, угроз, встреч, приключений, - их нельзя было бы пересказать и за две ночи.

Еще вчера деньком она Глава тридцать четвертая 5 глава стояла на перекрестке дорог с этим чемоданом, который стал тяжел для ее руки, а сейчас она опять была посреди собственных друзей.

Как она заблаговременно договорилась с Олегом, Любка сначала передала членам штаба все, что Иван Федорович поведал ей о Стаховиче. Очевидно, она не именовала имени Ивана Федоровича, хотя она сходу выяснила его Глава тридцать четвертая 5 глава, - она произнесла, что встретила случаем человека, бывшего со Стаховичем в отряде.

Любка была женщина ровная и бесстрашная и даже по-своему беспощадная в тех случаях, если она кого-нибудь не обожала. И она не скрыла догадки этого человека, что Стахович мог побывать в руках у германцев.

Пока она Глава тридцать четвертая 5 глава говорила все это, члены штаба страшились даже посмотреть на Стаховича. А он посиживал, снаружи размеренный, выложив на стол худенькие руки, и прямо глядел впереди себя, - в лице у него было выражение силы. Но при последних словах Любки он сходу поменялся. Напряжение, в каком он держал себя, спало, губки и Глава тридцать четвертая 5 глава руки его разжались, и он вдруг обиженно и удивленно и в то же время открыто обвел всех очами и сходу стал похож на мальчугана.

- Он... он так произнес?.. Он мог так помыслить? - пару раз повторял он, смотря Любке в глаза с этим обиженным детским выражением.

Все молчали, и он опустил Глава тридцать четвертая 5 глава лицо в ладошки и посидел так некое время. Позже он отнял от лица руки и тихо произнес:

- На меня свалилось такое подозрение, что я... Почему же он для тебя не произнес, что нас уже неделю гоняли и нам гласили, что нужно расходиться по группам? произнес он Глава тридцать четвертая 5 глава, вскинув глаза на Любку, и опять открыто осмотрел всех. - Я, когда лежал в кустиках, я пошевелил мозгами: они идут на прорыв, чтоб спастись, и большая часть, если не все, погибнет, и я, может, погибну совместно с ними, а я могу спастись и быть еще полезен. Это я тогда так помыслил Глава тридцать четвертая 5 глава... Я сейчас, естественно, понимаю, что это была лазейка. Огнь был таковой... очень жутко было, наивно произнес Стахович. - Но все-же я не считаю, что сделал такое уж огромное грех... Ведь они тоже выручали себя. Уже стемнело, я и поразмыслил: плаваю я отлично, 1-го меня немцы могут и не увидеть Глава тридцать четвертая 5 глава. Когда все убежали, я еще полежал незначительно, огнь тут закончился, позже начался в другом месте, очень сильный. Я поразмыслил: пора, - и поплыл на спине, один нос наружу, - плаваю я отлично, - поначалу до середины, а позже по течению. Ах так я спасся!.. А такое подозрение... Разве это можно? Ведь сам Глава тридцать четвертая 5 глава-то этот человек в конце концов тоже спасся?.. Я помыслил: раз я плаваю отлично, я это использую. И поплыл для себя на спине. Ах так я спасся!..

Стахович посиживал растрепанный и походил на мальчугана.

- Положим, так, - ну, ты спасся, - произнес Ваня Земнухов, - а почему ты нам произнес, что ты послан от Глава тридцать четвертая 5 глава штаба отряда?

- Поэтому, что меня правда желали отправить... Я пошевелил мозгами: раз я остался живой, ничто же не отменяется!.. В конце концов я же не просто шкуру выручал, я же желал и желаю биться с захватчиками. У меня есть опыт, я же участвовал в организации отряда и был в Глава тридцать четвертая 5 глава боях - вот почему я так произнес!

У всех было так тяжело на душе, что после разъяснений Стаховича все испытали некое облегчение. И все-же это была очень противная история. И необходимо же было ей случиться!

Всем было ясно, что Стахович гласит правду. Но все ощущали, что он Глава тридцать четвертая 5 глава поступил плохо и плохо ведает о собственном поступке, и было грустно и неясно это и непонятно, как поступить с ним.

Стахович и по правде не был чужим человеком. Он не был и карьеристом либо человеком, ищущим личной выгоды. А он был из породы юных людей, с детских лет приближенных Глава тридцать четвертая 5 глава к огромным людям и испорченных неизменным заимствованием неких наружных проявлений их власти в такое время его жизни, когда он еще не мог осознавать настоящего содержания и предназначения народной власти и того, что право на эту власть заработано этими людьми упрямым трудом и воспитанием нрава.

Способный мальчишка, которому все давалось просто Глава тридцать четвертая 5 глава, он был еще на школьной скамье увиден большенными людьми в городке, увиден поэтому, что его братья, коммунисты, тоже были огромные люди. С юношества вращаясь посреди этих людей, привыкнув в среде собственных сверстников гласить об этих людях, как о равных для себя, поверхностно начитанный, умеющий просто выражать устно и письменно не Глава тридцать четвертая 5 глава свои мысли, которых он еще не смог выработать, а чужие, которые он нередко слышал, он, еще ничего не сделав в жизни, числился посреди работников районного комитета комсомола активистом. А рядовые комсомольцы, лично не знавшие его, но видевшие его на всех собраниях исключительно в президиуме либо на ораторской трибуне Глава тридцать четвертая 5 глава, привыкли считать его не то районным, не то областным работником. Не понимая настоящего содержания деятельности тех людей, посреди которых он крутился, он отлично разбирался в их личных и служебных отношениях, кто с кем конкурирует и кто кого поддерживает, и сделал для себя неверное представление об искусстве власти Глава тридцать четвертая 5 глава, как будто оно состоит не в служении народу, а в качественном маневрировании одних людей по отношению к другим, чтоб тебя поддерживало больше людей.

Он перенимал у этих людей их манеры насмешливо-покровительственного воззвания вместе, их грубоватую прямоту и независимость суждений, не понимая, какая большая и тяжелая жизнь стоит за этой манерой Глава тридцать четвертая 5 глава. И заместо живого, конкретного выражения эмоций, так характерного молодости, он сам был всегда нарочито сдержан, гласил искусственным тихим голосом, в особенности если приходилось гласить по телефону с незнакомым человеком, и вообщем умел в отношениях с товарищами выделить свое приемущество.

Так с детских лет он привык считать себя незаурядным человеком, для Глава тридцать четвертая 5 глава которого не неотклонимы обыденные правила людского общежития.

Почему, по правде, он был должен погибнуть, а не спастись, как другие, как этот партизан, которого встретила Любка? И какое право имел этот человек возвести на него такое подозрение, когда не он, Стахович, а другие, более ответственные люди, повинны в Глава тридцать четвертая 5 глава том, что отряд попал в такое положение?

Пока ребята в нерешительности молчали, Стахович даже несколько подбодрился такими рассуждениями. Но вдруг Сережка резко произнес:

- Начался огнь в другом месте, а он лег для себя на спинку и поплыл! А огнь начался оттого, что отряд на прорыв пошел, где каждый Глава тридцать четвертая 5 глава человек на счету. Выходит, все пошли, чтоб его спасти?

Ваня Туркенич, командир, посиживал, ни на кого не смотря, со собственной военной выправкой, с лицом необычной чистоты и мужественности. И он произнес:

- Боец должен делать приказ. А ты сбежал во время боя. Короче говоря - дезертировал в бою. У нас на фронте Глава тридцать четвертая 5 глава за это расстреливали либо сдавали в штрафной батальон. Люди кровью искупали свою вину...

- Я крови не боюсь... - произнес Стахович и побледнел.

- Ты просто воображала, вот и все! - произнесла Любка.

Все поглядели на Олега: что все-таки он об этом задумывается? И Олег произнес очень расслабленно:

- Ваня Туркенич уже все произнес Глава тридцать четвертая 5 глава, лучше не скажешь. А по тому, как Стахович держится, он, видно, совсем не признает дисциплины... Может ли таковой человек быть в штабе нашего отряда?

И, когда Олег так произнес, прорвалось то, что было у всех на душе.

Ребята со страстью обвалились на Стаховича. Ведь они вкупе давали клятву Глава тридцать четвертая 5 глава, - как мог Стахович давать ее, когда на совести его был таковой поступок, как он мог не сознаться в нем? Неплох товарищ, который способен был опоганить таковой святой денек! Естественно, нельзя ни минутки держать такового товарища в штабе. А девицы, Люба и Уля, даже ничего не гласили, так они презирали Стаховича Глава тридцать четвертая 5 глава, и это было ему всего обидней.

Он совершенно растерялся и смотрел униженно, стараясь всем заглянуть в глаза, и все повторял:

- Неуж-то вы мне не верите? Дайте мне хоть какое испытание...

И здесь Олег вправду показал, что он уже не Олег, а Кашук.

- Но ты понимаешь сам, что Глава тридцать четвертая 5 глава тебя нельзя бросить в штабе? - спросил он.

И Стахович обязан был признать, что, естественно, его нельзя бросить в штабе.

- Принципиально, чтоб ты сам осознавал это, - произнес Олег. - А задание мы для тебя дадим, и не одно. Мы тебя проверим. За тобой остается твоя пятерка, и у тебя будет много способностей вернуть Глава тридцать четвертая 5 глава свое доброе имя.

А Любка произнесла:

- У него семья такая не плохая - даже грустно!

Они проголосовали за вывод Евгения Стаховича из штаба "Юный гвардии". Он посиживал, опустив голову, позже встал и, превозмогая себя, произнес:

- Мне это очень тяжело, вы сами осознаете. Но я знаю - вы не могли Глава тридцать четвертая 5 глава поступить по другому. И я не обижаюсь на вас. Я клянусь... - У него задрожали губки, и он выбежал из комнаты.

Некое время все тяжело молчали. Тяжело давалось им это 1-ое суровое разочарование в товарище. И очень тяжело было резать по живому.

Но Олег обширно улыбнулся и произнес, чуток заикаясь:

- Д Глава тридцать четвертая 5 глава-да он еще п-поправится, ребята, ей-богу!

И Ваня Туркенич поддержал его своим тихим голосом:

- А вы думаете, на фронте таких случаев не бывает? Юный боец сначала струсит, а позже таковой еще из него боец, любо-дорого!


glava-staroatajskogo-selskogo-poseleniya-yuichertov-postanovlenie-glavi-staroatajskogo-selskogo-poseleniya-krasnochetajskogo.html
glava-stranica-4.html
glava-transparency-international-moskovskoj-helsinkskoj-gruppi.html