Глава тридцать четвертая 1 глава

Глава тридцать четвертая 1 глава

В то время, когда на квартире Туркенича шло совещание ребят, Андрей Валько и Матвей Шульга стояли перед майстером Брюкнером и его заместителем Балдером в том самом кабинете, где некоторое количество дней вспять делали очные ставки Шульге.

Оба немолодые, низкие, широкие в плечах, они стояли рядом, как два брата-дубка Глава тридцать четвертая 1 глава посреди поляны. Валько был чуток посуше, темный, угрюмый, белки его глаз недобро сверкали из-под сросшихся бровей, а в большом лице Костиевича, испещренном крапинами, невзирая на резкие мужественные очертания, было что-то светлое, покойное.

Арестованных было настолько не мало, что в течение всех этих дней их допрашивали сразу и в кабинете Глава тридцать четвертая 1 глава майстера Брюкнера, и вахтмайстера Балдера, и начальника милиции Соликовского. Но Валько и Костиевича еще не потревожили никогда. Их даже кормили лучше, чем кормили ранее 1-го Шульгу. И все эти деньки Балько и Матвей Костиевич слышали за стенками собственной камеры стоны и ругательства, топот ног, возню и бряцание орудия Глава тридцать четвертая 1 глава, и гул тазов и ведер, и плескание воды, когда подмывали кровь на полу. Время от времени из некий далекой камеры чуть доносился детский плач.

Их повели на допрос, не связав им рук, и отсюда они оба заключили, что их попробуют подкупить и одурачить мягкостью и хитростью. Но, чтоб они не Глава тридцать четвертая 1 глава нарушили порядка, Ordnung'a, в кабинете майстера Брюкнера находилось, не считая переводчика, еще четыре вооруженных бойца, а унтер Фенбонг, приведший арестованных, стоял за их спиной с пистолетом в руке.

Допрос начался с установления личности Валько, и Валько именовал себя. Он был человек узнаваемый в городке, его знал даже Глава тридцать четвертая 1 глава Шурка Рейбанд, и, когда переводили ему вопросы майстера Брюкнера, Валько лицезрел в темных очах Шурки Рейбанда выражение испуга и острого, практически личного любопытства.

Позже майстер Брюкнер спросил Валько, издавна ли он знает человека, стоящего рядом, и кто этот человек. Валько чуток усмехнулся.

- Познакомились в камере, - произнес он.

- Кто он?

- Скажи собственному Глава тридцать четвертая 1 глава владельцу, чтобы он ваньку не валял, - хмуро произнес Валько Рейбанду. - Он же соображает, что я знаю только то, что мне этот гражданин сам произнес.

Майстер Брюкнер помолчал, округлив глаза, как филин, и по этому выражению его глаз стало ясно, что он не знает, о чем еще спросить, и Глава тридцать четвертая 1 глава не умеет спрашивать, если человек не связан и человека не лупят, и что от этого майстеру Брюкнеру очень тяжело и скучновато. Позже он произнес:

- Если он желает рассчитывать на воззвание, соответственное его положению, пусть назовет людей, которые оставлены совместно, с ним для подрывной работы.

Рейбанд перевел.

- Этих людей не Глава тридцать четвертая 1 глава знаю. И не мыслю, чтоб их успели бросить. Я возвратился из-под Донца, не успел эвакуироваться. Каждый человек может это подтвердить, - произнес Валько, прямо смотря поначалу на Рейбанда, позже на майстера Брюкнера цыганскими темными очами.

В нижней части лица майстера Брюкнера, там, где оно переходило в шейку, собрались толстые Глава тридцать четвертая 1 глава высокомерные складки. Так он постоял некое время, позже взял из портсигара на столе сигару без этикетки и, держа ее посредине 2-мя пальцами, протянул к Валько с вопросом:

- Вы инженер?

Валько был старенькый хозяйственник, выдвинутый из рабочих-шахтеров еще по окончании штатской войны и уже в 30-х годах окончивший Промышленную академию Глава тридцать четвертая 1 глава. Но глупо было бы говорить все это германцу, и Валько, сделав вид, что не замечает протянутой ему сигары, ответил на вопрос майстера Брюкнера утвердительно.

- Человек вашего образования и опыта мог бы занять более высочайшее и вещественно обеспеченное положение при новеньком порядке, если б он этого возжелал, - произнес майстер Глава тридцать четвертая 1 глава Брюкнер и обидно свесил голову набок, как и раньше держа перед Валько сигару.

Валько молчал.

- Возьмите, возьмите сигару... - с испугом в очах произнес Шурка Рейбанд свистящим шепотом.

Валько, вроде бы не слыша его, продолжал молчком глядеть на майстера Брюкнера с радостным выражением в темных цыганских очах.

Большая желтоватая Глава тридцать четвертая 1 глава морщинистая рука майстера Брюкнера, державшая сигару, начала дрожать.

- Весь Донецкий угольный район со всеми шахтами и заводами перебежал в ведение Восточного общества по эксплуатации угольных и металлургических компаний, - произнес майстер Брюкнер и вздохнул так, точно ему тяжело было произнести это. Позже он еще ниже свесил голову набок и, решительным жестом протянув Глава тридцать четвертая 1 глава Валько сигару, произнес: - По поручению общества я предлагаю вам место головного инженера при местном дирекционе.

При этих его словах Шурка Рейбанд так и обмер, втянув голову в плечи, и перевел слова майстера Брюкнера так, как будто у него в горле першило.

Валько некое время молчком смотрел на майстера Глава тридцать четвертая 1 глава Брюкнера. Темные глаза Валько сузились.

- Я согласился бы на это предложение... - произнес Валько. - Если мне создадут отличные условия для работы...

Он даже отыскал внутри себя силы придать голосу выражение вкрадчивости. Больше всего он страшился, что Шульга не усвоит, какие перспективы открывает это внезапное предложение майстера Брюкнера. Но Глава тридцать четвертая 1 глава Шульга не сделал никакого движения в сторону Валько и не посмотрел на него, - должно быть, сообразил все, как необходимо.

- Условия? - На лице майстера Брюкнера появилась усмешка, придавшая лицу зверское выражение. - Условия простые: вы раскроете мне вашу компанию - всю, всю!.. Вы сделаете это! Вы сделаете это сию секунду! Майстер Брюкнер посмотрел на Глава тридцать четвертая 1 глава часы. - А через пятнадцать минут вы будете на свободе и через час - посиживать в вашем кабинете в дирекционе.

Валько сходу все сообразил.

- Я не знаю никакой организации, я попал сюда случаем, - произнес Валько обыденным своим голосом.

- А-а, ти мерзавец! - злорадно воскликнул майстер Брюкнер, вроде бы торопясь подтвердить Глава тридцать четвертая 1 глава, как Валько верно его сообразил. - Ти глявний! Ми всё знайт!.. - И не способен сдержать себя, он ткнул сигарой в лицо дяди Андрея. Сигара сломалась, и сжатые щепотью пальцы жандарма, пахнущие мерзкими духами, ткнулись дяде Андрею в губки.

В то же мгновение Валько, обширно и резко замахнувшись смуглой сильной рукою Глава тридцать четвертая 1 глава, стукнул майстера Брюкнера меж глаз.

Майстер Брюкнер обиженно хрюкнул, сломанная сигара выпала из его рук, и он прямо, массивно опрокинулся на пол.

Прошло несколько мгновений всеобщего оцепенения, в течение которых майстер Брюкнер неподвижно лежал на полу с выпукло обозначившимся над всей его громоздкой фигурой круглым тугим животиком. Позже все немыслимо перемешалось Глава тридцать четвертая 1 глава в кабинете майстера Брюкнера.

Вахтмайстер Балдер, низкий, очень тучный, размеренный, во всегда допроса молчком стоял у стола, медлительно и сонно поводя набрякшими влагой опытными голубыми очами, мерно сопел, и при каждом вдохе и выдохе его тучное покойное тело, облаченное в сероватый мундир, то восходило, то опадало, как опара Глава тридцать четвертая 1 глава. Когда прошло оцепенение, вахтмайстер Балдер вдруг весь налился кровью, затрясся на месте и заорал:

- Возьмите его!

Унтер Фенбонг, за ним бойцы кинулись на Валько. Но, хотя унтер Фенбонг стоял поближе всех, ему так и не удалось схватить Валько, так как в это мгновение Матвей Костиевич с страшным осиплым непонятным Глава тридцать четвертая 1 глава возгласом: "Ах ты, Сибир нашого царя!" - одним махом выслал унтера Фенбонга вперед головой в далекий угол кабинета и, склонив обширное темя, как разгневанный вол, бросился на боец.

- Ах, то дуже добре, Матвей! - с экстазом произнес Валько, порываясь из рук германских боец к тучному, багряному вахтмайстеру Балдеру, который, выставив впереди себя Глава тридцать четвертая 1 глава мелкие плотные сизые ладошки, орал бойцам:

- Не стрелять!.. Держите, держите их, будь они прокляты!

Матвей Костиевич, с необыкновенной силой и яростью работая кулаками, ногами и головой, раскидал боец, и освобожденный Валько все-же бросился на вахтмайстера Балдера, который с внезапной в его тучном теле подвижностью и Глава тридцать четвертая 1 глава энергией побежал от него вокруг стола.

Унтер Фенбонг опять попробовал придти на помощь к шефу, но Валько с оскаленными зубами, как будто огрызнувшись, стукнул его сапогом меж ног, и унтер Фенбонг свалился.

- Ах, то дуже добре, Андрий! - с наслаждением произнес Матвей Костиевич, ворочаясь справа влево, как вол, и при каждом повороте Глава тридцать четвертая 1 глава отбрасывая от себя боец. - Прыгай у викно, чуешь!

- Да там проволока... А ты ж пробивайся до мене!

- Ух, Сибир нашого царя! - взревел Костиевич и, могучим скачком вырвавшись из рук боец, очутился около Валько и, схватив кресло майстера Брюкнера, внес его над головой.

Бойцы, кинувшиеся было за ним, отпрянули, Валько, с Глава тридцать четвертая 1 глава оскаленными зубами и восторженно-свирепым выражением в темных очах, срывал со стола все, что стояло на нем, - чернильный прибор, пресс-папье, железный подстаканник, - и во весь замах руки швырял все это в противника с таковой разгульной яростью, с таким грохотом и гулом, что вахтмайстер Балдер свалился на пол, прикрыв Глава тридцать четвертая 1 глава полными руками лысоватую голову, а Шурка Рейбанд, дотоле жавшийся у стены, тихо взвизгнув, полез под диванчик.

Сначала, когда Валько и Костиевич кинулись в битву, ими обладало то последнее чувство освобождения, какое появляется у смелых и сильных людей, знающих, что они обречены на погибель. И этот последний Глава тридцать четвертая 1 глава отчаянный всплеск жизни удесятерил их силы. Но в процессе битвы они вдруг сообразили, что неприятель не может, не имеет права, не получил распоряжения от начальства уничтожить их, и это заполнило их души таким торжеством, чувством таковой полной свободы и безнаказанности, что они были уже непобедимы.

Кровавые, разгульные, жуткие, они Глава тридцать четвертая 1 глава стояли плечо к плечу, упершись спинами в стенку, и никто не решался к ним подступиться.

Позже майстер Брюкнер, пришедший в чувство, снова натравил на их боец. Воспользовавшись свалкой, Шурка Рейбанд выскользнул из-под дивана за дверь. Через пару минут в кабинет ворвалось еще несколько боец, и все жандармы и полицейские Глава тридцать четвертая 1 глава, какие были в комнате, скопом обвалились на Валько и Костиевича. Они свалили рыцарей на пол и, дав выход ярости собственной, стали мять, давить и лупить их кулаками, ступнями, коленями и длительно еще терзали их и после того, как свет померк в глазах Валько и Костиевича.

Был тот черный тихий предрассветный Глава тридцать четвертая 1 глава час, когда юный месяц уже сошел с неба, а утренняя чиста" звезда, которую в народе зовут зорянкой, еще не взошла на небо, когда сама природа, вроде бы притомившись, уже прочно дремлет с закрытыми очами и самый сладкий сон сковывает глаза людей, и даже в кутузках дремлют вялые палачи Глава тридцать четвертая 1 глава и жертвы.

В этот черный тихий предрассветный час первым очнулся от сна, глубочайшего, безмятежного, такового дальнего от той ужасной жизни-судьбы, что предстояла ему, Матвей Шульга, - очнулся, заворочался на черном полу и сел. И практически в то же мгновение с беззвучным стоном, - это был даже не стон, а вздох Глава тридцать четвертая 1 глава, таковой он был тихий, - пробудился и Андрей Валько. Оба они присели на черном полу и приблизили друг к другу лица, распухшие, запекшиеся в крови.

Ни проблеска света не брезжило в черной и тесноватой камере, но им казалось, что они лицезреют друг дружку. Они лицезрели друг дружку сильными и красивыми Глава тридцать четвертая 1 глава.

- А ты дюжий козак, Матвей, дай тоби господи силы! - осипло произнес Валько. И вдруг, откинувшись всем корпусом на руки, захохотал так, точно оба они были на воле.

И Шульга завторил ему осиплым доброжелательным хохотом.

- И ты хороший сечевик, Андрий, ох, хороший!

В ночной тиши и мгле их ужасный богатырский Глава тридцать четвертая 1 глава смех сотрясал стенки тюремного барака.

С утра им не принесли поесть и деньком не повели на допрос. И никого не допрашивали в сей день. В кутузке было тихо; некий смутный говор, как журчание ручья под листвою, доносился из-за стенок камеры. В полдень к кутузке подошла легковушка с приглушенным Глава тридцать четвертая 1 глава звуком мотора и через некое время отбыла. Костиевич, привыкший различать все звуки за стенками собственной камеры, знал, что эта машина подходит и уходит, когда майстер Брюкнер либо его заместитель, либо они оба выезжают из кутузки.

- До начальства поихалы, - тихо, серьезно произнес Шульга.

Валько и Костиевич переглянулись и не произнесли Глава тридцать четвертая 1 глава ни слова, но взоры их произнесли друг дружке, что оба они, Валько и Костиевич, знают, что конец их близок в они готовы к нему. И, должно быть, это знали все люди в кутузке такое тихое, праздничное молчание воцарилось вокруг.

Так просидели они молчком несколько часов, наедине со собственной Глава тридцать четвертая 1 глава совестью. Уже сумерки близились.

- Андрий, - тихо произнес Шульга, - я еще не гласил для тебя, как я сюда попал. Послухай меня...

Все это он уже не раз обмозговал наедине. Но сейчас, когда он говорил все это вслух человеку, с которым его соединяли узы, более незапятнанные и неразрывные, чем какие-либо Глава тридцать четвертая 1 глава другие узы на свете, Матвей Шульга чуть не застонал от мучительного сожаления, когда опять увидел впереди себя прямодушное лицо друга собственной юности Лизы Рыбаловой, с запечатленными на нем морщинами труда и этим резким и матерински хорошим выражением, с каким она встретила и проводила его.

И, не щадя себя, он сказал Валько Глава тридцать четвертая 1 глава о том, что гласила ему Лиза Рыбалова и что Шульга отвечал ей в собственной самонадеянности, и как ей не хотелось, чтоб он уходил, и она смотрела на него, как мама, а он ушел, поверив больше неправильным явкам, чем обычному и естественному голосу собственного сердца.

По мере того как он Глава тридцать четвертая 1 глава гласил, лицо Валько делалось все сумрачней.

- Бумага! - воскрикнул Валько. - Помнишь, що казав нам Иван Федорович?.. Поверил бумаге больше, чем человеку, - произнес он с мужественной печалью в голосе. - Да, так бывает у нас часто... Мы ж сами ее пишем, а позже не бачим, як вона берет верх над Глава тридцать четвертая 1 глава нами...

- То ж не все, Андрий, - обидно произнес Шульга, - я маю ще поведать для тебя о Кондратовиче...

И он сказал Валько, как усомнился в Кондратовиче, которого знал с юных лет, усомнился, узнав историю с отпрыском Кондратовича и то, что Кондратович укрыл ее, когда давал согласие предоставить свою квартиру подпольной организации Глава тридцать четвертая 1 глава.

Матвей Костиевич опять вспомнил все это и испугался тому, как могло получиться, что обычная актуальная история, каких много бывает в жизни обычных людей, могла очернить в его очах Кондратовича. А в то же время ему мог приглянуться Игнат Фомин, которого он совершенно не знал и в каком было Глава тридцать четвертая 1 глава столько противного.

И Валько, который знал все это из уст Кондратовича, стал еще темнее.

- Форма! - осипло произнес Валько. - Привычка до формы... Многие из нас так привыкли, что люд живет лучше, чем жили наши батьки при древнем времени, что каждого человека обожают созидать по форме - чистеньким да гладеньким. Кондратович, божья Глава тридцать четвертая 1 глава душа, из формы выпал и показался для тебя черненьким. А тот Фомин, будь он проклят, в аккурат пришелся по форме, чистенький да гладенький, а он-то и был чернее ночи... Мы когда-то проглядели его черноту, сами набелили его, выдвинули, прославили, подогнали под форму, а позже она же застила Глава тридцать четвертая 1 глава нам глаза... А сейчас за то ты расплачиваешься жизнью.

- То правда, то святая правда, Андрий, - произнес Матвей Костиевич, и, как ни тяжело было то, о чем они гласили, глаза его вдруг брызнули ясным светом. - Сколько дней и ночей я здесь сижу, а не было часа, чтоб я не задумывался об этом Глава тридцать четвертая 1 глава... Андрий! Андрий! Я же низовой человек, и не мне гласить, сколько труда пало в жизни на мои плечи. Как оглянусь я на данный момент на свою жизнь, вижу, в чем моя ошибка, и вижу, что не сейчас я ее сделал. Мне вот уже 40 6-ой пошел, а я все Глава тридцать четвертая 1 глава кручусь, кручусь на одном месте, як кажуть, в уездном масштабе - лет 20! И все в чьих-нибудь заместителях... Ей-богу! Про нас ранее так и казали - укомщики, а сейчас кажуть райкомщики, - с усмешкой произнес Шульга. - Вокруг меня столько новых работников взошло, столько товарищей моих, таких же райкомщиков, пошло в гору, а я Глава тридцать четвертая 1 глава все тащу, тащу тот же воз. И привык! Сам не знаю - як колысь воно началось, а привык. А привык - означает, отстал...

Глас Шульги вдруг пресекся, и он в волнении схватился за голову большенными своими руками.

Валько осознавал, что Матвей Костиевич очищает душу свою перед гибелью и нельзя сейчас его Глава тридцать четвертая 1 глава уже ни укорять, ни оправдывать, и молчком слушал его.

- Что может быть у нас самого дорогого на свете, - опять заговорил Шульга, - ради чего стоит жить, трудиться, дохнуть? То ж наши люди, человек! Да есть ли на свете чего-нибудть красивше нашего человека? Сколько труда, невзгоды принял Глава тридцать четвертая 1 глава он на свои плечи за наше правительство, за народное дело! В штатскую войну осьмушку хлеба ел - не роптал, в реконструкцию стоял в очередях, рваную одежу носил, а не променял собственного русского первородства на галантерею. И в эту Русскую войну со счастьем, с гордостью в сердечко понес он свою голову на погибель Глава тридцать четвертая 1 глава, принял всякую невзгоду, труд, - даже ребенок принял это на себя, не говоря уже о даме, - а это все наши люди, такие же, як мы с тобой. Мы вышли из их, все наилучшие, самые умные, профессиональные, знатные наши люди, - все вышли из их, из обычных людей!.. Не для тебя гласить, что Глава тридцать четвертая 1 глава всю мою жизнь трудился я ради их... Да ведь знаешь, как у нас бывает: вертишься, вертишься ты в этих делах, а дела все важнейшие, самые срочные, и вот уже не замечаешь, что дела идут сами по для себя, а человек живет сам по для себя... Ах Глава тридцать четвертая 1 глава, Андрий! Як уходил я от Лизы Рыбаловой, видал я там 3-х парубков и дивчину, отпрыска ее и дочь та 2-ух их товарищей, як я понимаю... Андрий!.. Какие были у их глаза! Як воны подивились на меня! Как-то ночкой пробудился я тут, у камере, меня аж в дрожь кинуло. Комсомольцы! То ж Глава тридцать четвертая 1 глава наверное комсомольцы! Як же я прошел мимо их? Как то могло случиться? Почему? А я знаю, почему. Сколько раз ко мне обращались комсомольцы района: "Дядько Матвий, сделай доклад ребятам об уборке, о севе, о плане развития нашего района, об областном съезде Советов, да не много ли о чем". А Глава тридцать четвертая 1 глава я им: "Да некогда мне, да ну вас, комсомолия, - сами управляйтесь!" А другой раз не отбрыкаешься, согласишься, а позже так тяжело этот доклад сделать. Здесь, понимаешь, сводка в облземотдел, там еще одна комиссия по согласованию и размежеванию, а здесь еще нужно успеть к директору рудоуправления хоть на часок, - ему Глава тридцать четвертая 1 глава, видишь ли, 50 лет ударило, а мальчику его исполнился год, и он так этим гордится, что справляет вроде именины и крестины; не придешь - обидится... Вот ты промежду этих дел, не подготовившись, и бежишь к комсомольцам на доклад. Говоришь по памяти, "в общем и целом", вытягиваешь из себя слова Глава тридцать четвертая 1 глава такие, що у самого скулы воротит, а у юных людей и подавно. Ай, стыд! - вдруг произнес Матвей Костиевич, и его огромное лицо покраснело, и он упрятал его в ладошки. - Они ожидают от тебя хорошего слова, як им жить, а ты - "в общем и целом"... Кто есть 1-ый воспитатель Глава тридцать четвертая 1 глава молодежи нашей? Учитель. Учитель! Слово-то какое!.. Мы с тобой кончали церковноприходскую школу, ты ее кончил лет на 5 ранее, чем я, а и ты, наверное, помнишь учителя Николая Петровича. Он у нас на руднике учил ребят лет пятнадцать, пока от чахотки не помер. Я и на данный момент помню, как он Глава тридцать четвертая 1 глава говорил нам, как устроен мир - солнце, земля и звезды, он, может, 1-ый человек, который пошатнул в нас веру в бога и открыл глаза на мир... Учитель! Просто сказать! В нашей стране, где обучается каждый ребенок, учитель - это 1-ый человек. Будущее наших малышей, нашего народа - в руках учителя Глава тридцать четвертая 1 глава, в его золотом сердечко. Нужно бы, завидев его на улице, за 50 метров шапку сымать из почтения к нему. А я?.. Постыдно вспомнить, как каждый год, когда вставал у нас вопрос о ремонте школ, об отоплении, директора ловили меня в дверцах кабинетов и клянчили лес, кирпич, известку, уголь. А я все отшучивался: не Глава тридцать четвертая 1 глава мое дело, дескать, пускай районо занимается. И ведь не считал это себе позором. Задумывался до боли просто. План по углю выполнен, по хлебу перевыполнен, зябь поднята, мясо сдали, шерсть сдали, приветствие секретарю обкома отправили, - меня сейчас не тронь. Разве не правда?.. Поздненько, поздненько сообразил я все это, а все Глава тридцать четвертая 1 глава ж таки душе моей легче - оттого, что сообразил. Ведь сам-то я кто таковой? - с ухмылкой робкой, хорошей и виновной произнес Матвей Костиевич. - Я из самой плоти народа, из самого его низу, отпрыск его и слуга. Я еще тогда, в семнадцатом году, как услышал Леонида Рыбалова, сообразил Глава тридцать четвертая 1 глава, что нет выше счастья, как служить народу, и с этого пошла моя судьба коммуниста-работника. Помнишь то наше подполье, партизанство? Где мы, детки безграмотных отцов и матерей, отыскали такую силу души и отвагу, чтоб выдержать и пересилить немцев-оккупантов, белоснежных? Тогда казалось, вот оно, самое тяжелое, пересилим, там будет легче Глава тридцать четвертая 1 глава. А самое тяжелое оказалось впереди. Помнишь, комитеты незаможних селян, продразверстка, кулацкие банды, махновщина и вдруг - бац! Нэп! Обучайся вести торговлю. А? И что ж, стали вести торговлю. И научились!

- А помнишь, як восстанавливали шахты? - вдруг с неестественным оживлением произнес Валько. - Меня ж тогда, - я как раз демобилизовался, - выдвинули директором той Глава тридцать четвертая 1 глава наклонной старухи, что сейчас выработалась. Ото было дело. Ай-я-яй!.. Хозяйственного опыта никакого, спецы саботируют, механизмы стоят, электричества нет, банк не кредитует, рабочим платить нечем, и Ленин шлет телеграммы - давайте уголь, спасайте Москву и Питер! Для меня те телеграммы были, як святое заклятие. Я Ленина бачив, ось Глава тридцать четвертая 1 глава як для тебя, еще на Втором съезде Советов, в Октябрьский переворот - тогда я був ще солдатом-фронтовиком. Я, помню, подошел до него и пощупал его рукою, бо не мог поверить, що то живой человек, як я сам... И что ж? Отдал уголь!

- Да, правда... - отрадно произнес Шульга Глава тридцать четвертая 1 глава. - А сколько же за эти годы растянул на собственных плечах наш брат укомщик та райкомщик! Сколько шишек упало на нашу голову! Кого так ругали за годы русской власти, как нашего брата райкомщика! Наверное, сколько было и есть работников у русской власти, никому не выпадало столько выговоров, як нам! - с счастливым выражением лица Глава тридцать четвертая 1 глава гласил Матвей Костиевич.

- Ну, в этом вопросе, я думаю, наш брат хозяйственник вам не уступит, с усмешкой произнес Валько.

- Нет, правда, - произнес Шульга проникновенным голосом, - как я себя ни ругал, а все-же нашему брату райкомщику нужно монумент поставить в веках. Я вот все гласил - план, план... А Глава тридцать четвертая 1 глава попробуй-ка ты из года в год, из года в год, денек за деньком, как часы, миллионы гектаров земли вспахать, посеять, убрать хлеб, обмолотить, сдать государству, распределить по трудодням. А мельничный помол, а свекла, а подсолнух, а шерсть, а мясопоставки, а развитие поголовья скота, а ремонт тракторов и всей нашей Глава тридцать четвертая 1 глава техники, какой и в мире нет, и даже не снилась она им!.. Ведь каждый наш человек желает отлично одеться, поесть да еще чайку с сахарком попить. Вот и крутится сердечный наш райкомщик, как белка в колесе, чтоб удовлетворить эту потребность человека. Наш райкомщик, можно сказать, всю Русскую войну Глава тридцать четвертая 1 глава вытягивает на собственных плечах по хлебу да по сырью...

- А хозяйственник?! - произнес Валько сразу и возмущенно и экзальтированно. - Уж вот кому, правда, монумент поставить, так это ему! Уж вот кто вынул на для себя пятилетки, и первую и вторую, и тащит на для себя всю Русскую войну Глава тридцать четвертая 1 глава, так это он! Хиба ж не правда? Разве на селе - то план? В индустрии - вот то план! Разве на селе - то темп? В индустрии вот то темп! Какие мы научились фабрики строить - незапятнанные, стильные, як часы! А наши шахты? Разве есть у капиталистов хоть одна шахта, як наша один-бис? Конфетка! И Глава тридцать четвертая 1 глава они ведь, капиталисты, привыкли на всем готовом. А мы с нашим темпом, с нашим размахом всегда в напряжении: рабочих людей недостача, строительного материала недостает, транспорт отстает, тыща и одна огромных и малых проблем, а мы все идем и идем вперед. Нет, наш хозяйственник - это гигант!

- То-то Глава тридцать четвертая 1 глава вот и оно! - с радостным, счастливым лицом гласил Шульга. - Я помню, на колхозном совещании в Москве вызвали нас на комиссию по резолюции, и там зашел разговор о нашем брате, райкомщике. Один таковой, в очках, молодый, из бардовых профессоров, як их тогда звали, стал о нашем брате, райкомщике, гласить свысока Глава тридцать четвертая 1 глава: и отсталые-де мы, и Гегеля не читали, и вроде того, что не каждый денек умываемся. Ну, там ему произнесли: "Вот вас бы на выучку к райкомщикам, тогда бы вы поумнели..." Ха-ха-ха! - развеселился Шульга.

Я ж тогда числился знатоком деревни, не как-нибудь - меня кидали из Глава тридцать четвертая 1 глава села в село, на помощь мужчинам по раскулачиванию и по коллективизации... Нет, то величавое время было, разве его забудешь? Весь люд пришел в движение. Не знали, когда и спали... Многие мужчины тогда колебались. А уже вот перед войной даже самый отсталый ощутил величавые плоды тех лет... И правда, ведь Глава тридцать четвертая 1 глава лучше стали жить перед войной!

- А помнишь, что у нас тогда на шахтах творилось? - произнес Валько, поблескивая своими цыганскими очами. - Я несколько месяцев и на квартире у себя не был, на шахте ночевал. Ей-богу, на данный момент, как оглядываешься - и не веришь: да неужто же это мы все Глава тридцать четвертая 1 глава сами сделали? Другой раз, добросовестное слово, кажется, что не я сам это все проделывал, а некий мой ближний родственник. На данный момент вот закрою глаза и вижу весь наш Донбасс, всю страну в стройке и все наши штурмовые ночи...

- Да, никакому человеку в истории не выпадало столько, сколько выпало Глава тридцать четвертая 1 глава нам на плечи, а видишь, не согнулись. Вот я и спрашиваю: что все-таки мы за люди? - с доверчивым, детским выражением произнес Шульга.

- А неприятели, дурни, задумываются, що мы погибели боимся! - усмехнулся Валько. Да мы, большевики, привыкли к погибели. Нас, большевиков, какой только неприятель не убивал! Убивали нас королевские палачи и жандармы Глава тридцать четвертая 1 глава, убивали юнкера в Октябре, убивали беляки, интервенты всех государств света, махновцы и антоновцы, кулаки по нас стреляли из обрезов, а мы все живые любовью народной. Нехай уничтожат и нас с тобой немцы-фашисты, а все ж таки им, а не нам лежать в земле. Правда, Матвий?

- То Глава тридцать четвертая 1 глава величавая, то святая правда, Андрий!.. На веки веков буду я горд тем, що судьба судила мне, обычному рабочему человеку, пройти собственный путь жизни в нашей партии, що открыла дорогу людям до счастливой жизни...

- Святая правда, Матвий, то наше величавое счастье! - с чувством, внезапным в этом грозном человеке, произнес Валько. - И Глава тридцать четвертая 1 глава еще выпала мне счастливая толика: в мой смертный час иметь такового товарища, як ты, Матвий.

- Величавое, доброе спасибо для тебя за честь... Я сходу сообразил, какая у тебя прекрасная душа, Андрий...

- Дай же бог счастья нашим людям, что останутся после нас на земли! тихо, торжественно произнес Валько.

Так в Глава тридцать четвертая 1 глава собственный предсмертный час исповедовались друг перед другом и перед собственной совестью Андрей Валько и Матвей Шульга.

Глава 30 5-ая

Майстер Брюкнер и вахтмайстер Балдер отбыли в окружную жандармерию в город Ровеньки, километрах в 30 от Краснодона, после пополудни. Петер Фенбонг, ротенфюрер команды СС, прикомандированной к краснодонскому жандармскому пт, знал, что майстер Брюкнер Глава тридцать четвертая 1 глава и вахтмайстер Балдер повезли в окружную жандармерию материалы допроса и должны получить приказ, как поступить с арестованными. Но Петер Фенбонг уже знал по опыту, каковой будет приказ, как знали это и его шефы, так как перед своим отъездом они дали приказание Фенбонгу оцепить бойцами СС местность парка и никого не Глава тридцать четвертая 1 глава пропускать в парк, а отделение боец жандармерии под командой сержанта Эдуарда Больмана было ориентировано в парк рыть огромную яму, в какой могли бы уместиться, стоя впритирку один к другому, шестьдесят восемь человек.

Петер Фенбонг знал, что шефы возвратятся не ранее как поздним вечерком. Потому он выслал собственных Глава тридцать четвертая 1 глава боец к парку под командованием младшего ротенфюрера, а сам остался в дворницкой при кутузке.

В последние месяцы у него было сильно много работы, и он был всегда поставлен в такое положение, что ни минутки не оставался один и ему не удавалось не только лишь вымыться с ног до головы, но Глава тридцать четвертая 1 глава даже поменять белье, так как он страшился, что кто-либо увидит, что он носит на теле под бельем.

Когда уехали майстер Брюкнер и вахтмайстер Балдер и ушли в парк бойцы СС и бойцы жандармерии и все стихло в кутузке, унтер Фенбонг прошел к повару на тюремную кухню и Глава тридцать четвертая 1 глава попросил у него кастрюлю жаркой воды и таз, чтоб помыться, - прохладная вода всегда стояла в бочке, в сенях дворницкой.

В первый раз после многих горячих дней подул прохладный ветер и погнал по небу низкие, набухшие дождиком облака; денек был сероватый, схожий на осенний, и вся природа этих угольных районов Глава тридцать четвертая 1 глава, - не говоря уже об открытом всем ветрам городе с его стандартными домами и угольной пылью, - обернулась своими самыми неприглядными сторонами. В дворницкой было довольно светло, чтоб помыться, но Петер Фенбонг желал, чтоб его не только лишь не захватили тут врасплох, да и не могли бы узреть его через окно, потому Глава тридцать четвертая 1 глава он опустил черную бумагу на окна и включил свет.

Как ни привык он с начала войны жить так, как он жил, как ни притерпелся к собственному дурному запаху, все-же он испытывал неописуемое удовольствие, когда наконец сумел снять все с себя и побыть некое время нагим, без Глава тридцать четвертая 1 глава этой тяжести на теле. Он был полным от природы, а с возрастом стал просто грузнеть и очень потел под своим черным мундиром. Белье, не сменявшееся несколько месяцев, стало склизким и зловонным от пропитавшего его и прокисшего пота и изжелта-черным от линявшего с изнанки мундира.

Петер Фенбонг снял белье и остался совершенно Глава тридцать четвертая 1 глава нагим, с телом, издавна не мытым, но белоснежным от природы, поросшим по груди и по ногам и даже мало по спине светлым курчавым волосом. И, когда он снял белье, обнаружилось, что он носит на теле типичные вериги. Это были даже не вериги, это походило быстрее на длинноватую ленту для Глава тридцать четвертая 1 глава патронов, какую носили в старину китайские бойцы. Это была разбитая на мелкие карманчики, любой из которых был застегнут на пуговичку, длинноватая лента из прорезиненной материи, обвивавшая тело Петера Фенбонга накрест через оба плеча и охватывавшая его повыше пояса. С боковой стороны она была стянута замызганными белоснежными тесемками Глава тридцать четвертая 1 глава, завязанными бантиком. Большая часть этих малеханьких, размером в обойму, карманчиков была туго набита, а наименьшая часть была еще пуста.

Петер Фенбонг распустил тесемки у пояса и снял с себя эту ленту. Она так издавна охватывала его тело, что на этом белоснежном полном теле, накрест по спине и груди Глава тридцать четвертая 1 глава и ободом повыше пояса, образовался черный след того больного цвета, какой бывает от пролежней. Петер Фенбонг снял ленту и аккуратненько и заботливо, - она была вправду очень длинноватая и томная, положил ее на стол и сходу стал гневно почесываться. Он ожесточенно, гневно расчесывал все свое тело маленькими тупыми пальцами, расчесывал для себя грудь Глава тридцать четвертая 1 глава, и животик, и ноги, и все старался добраться до спины то через одно плечо, то через другое, то заламывал правую руку снизу, под лопатку, и чесал себя огромным пальцем, кряхтя и постанывая от удовольствия.


glava-sorok-vosmaya-na-razvalinah-nashego-shlisselburga.html
glava-sorok-vtorayanovij-god-v-san-antonio-ilya-ilf-evgenij-petrov-odnoetazhnaya-amerika.html
glava-soveta-federacii-sergej-mironov-schitaet-neobhodimim-izmenit-poryadok-formirovaniya-verhnej-palati-perejdya-k-vibornosti-senatorov.html